Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 7

Он нажал, и комната с дующим окном сложилась, как картонная коробка.

Развернулась она в другую комнату, тёмную и тесную, с низким потолком. Пахло воском, сыростью и чем-то кислым, вроде старого пива. Посреди комнаты на табурете сидел Белетор в одних подштанниках и в носках разного цвета и пересчитывал монеты, раскладывая их на столе стопками. Стопок было много, и каждая стояла ровно.

Белетор поднял голову. Рука с монетой зависла в воздухе. На стене рядом с ним висела кожаная куртка, и Степан, не желая того, отметил, что это та самая, «почти не ношеная», только теперь с пятном на рукаве.

— Добрый день, — сказал Степан и протянул письмо. — Доставка. Лично в руки.

Вторая рука Белетора, свободная от монеты, поднялась и взяла письмо. Белетор посмотрел на неё с тем же удивлением, что вчера Хульда. Потом развернул, прочитал и поднял на Степана глаза.

— Проверка связи, — повторил он. — Какой связи?

— Почтовой. Всё в порядке, связь есть. Всего доброго.

— Это моя подсобка, — сказал Белетор, и голос у него поднялся на полтона. — Как ты попал в мою подсобку? У меня тут засов! У меня тут два засова!

— Работа такая, — сказал Степан и вышел через дверь, которая вела в торговый зал.

В торговом зале у прилавка стояла сестра Белетора и разглядывала Степана с таким выражением, будто сейчас кинет в него корзиной. Не кинула. Рука у неё поднялась и опустилась, вроде как сама передумала. Степан кивнул ей, вышел на улицу, отошёл шагов на тридцать и только там позволил себе ухмыльнуться.

Расстояние, правда, было смешное: от «Кобылы» до лавки Белетора можно было доплюнуть. Нужна была проверка подальше.

* * *

Он вышел за ворота и остановился возле стражника с больным коленом.

— Опять ты, — сказал стражник и поправился: — То есть ты кто? Почтарь? Проходи.

— Можно вопрос? Как вас зовут?

Стражник помолчал. Видимо, за всю его службу у ворот этого у него спрашивали нечасто.

— Ульв, — сказал он. — А что?

— Пригодится. — Степан достал лист и уголь, присел на камень у обочины и написал: «Стражнику». Сложил. Окно в углу зрения задумалось.

Получатель: стражник. Адресат не определён. Уточните имя.

Он переписал: «Стражнику с больным коленом у ворот Вайтрана». Окно задумалось ещё дольше и выдало то же самое. «Уточните имя».

Тогда он написал «Ульву», и окно ответило сразу: «Адресат найден. Время доставки: сейчас». Ульв стоял в трёх шагах и смотрел, как Степан пишет на коленке, с выражением человека, который подозревает, что над ним смеются.

— Это вам, — сказал Степан и протянул лист.

Рука Ульва взяла. Ульв развернул, посмотрел на кривые буквы, которые прочитать не мог, и вернул.

— Я неграмотный, — сказал он с упрёком. — Я тебе вчера... кому-то вчера говорил.

— Мне. — Степан убрал лист. — Спасибо, Ульв. Это важно.

Он записал на своём листе с правилами седьмой пункт: «Без имени ничего не выйдет. Ни должность, ни внешность, ни приметы окно не принимает». Подумал и приписал: «„Бандит“, „стражник“, „торговец“ — это не адрес. Нужно точно знать, кто он, как в накладной». Это было похоже на то, как в «ЯрДоставке» не принимали заказ без номера квартиры, и курьер полчаса бегал по подъезду, звоня во все двери подряд.

Теперь нужен был адресат подальше. Из всех имён, какие он здесь узнал, вне города был только один.

Он написал: «Хрольду. Лично в руки. Сыр не трогаю. Степан». Потом, подумав, взял ещё один лист и написал второй: «Хульде. Лично в руки. Это я, Степан, бочки. Вернулся». Второй он убрал в сумку отдельно, во внутренний кармашек, как убирают обратный билет.

Конверт мигнул. «Адресат найден».

Он нажал.

* * *

Его вынесло на дорогу среди холмов, под мелкий холодный дождь. Телега Хрольда стояла поперёк колеи, лошадь храпела и пятилась, а вокруг телеги стояли трое в рваных шкурах, с топорами и одним луком. Хрольд сидел на передке, держа в руке свой топорик, и лицо у него было белое.

Всё это Степан увидел в ту секунду, когда всё это остановилось.

Бандит с луком опустил лук. Бандит с топором, который уже занёс ногу на колесо, ногу убрал. Третий, здоровый, с бритой головой и рыжей бородой до пояса, медленно повернулся к Степану и уставился на него с тупым и терпеливым ожиданием, как очередь в окошке почты смотрит на того, кто подошёл без очереди, но с удостоверением.

— Добрый день, — сказал Степан в общую тишину. — Хрольд, вам письмо.

Хрольд взял письмо. Прочитал. Перечитал. Посмотрел на Степана, потом на бандитов, потом опять на письмо.

— Сыр не трогаю, — прочитал он вслух. — Ты кто?

— Неважно. — Степан посмотрел на бандитов. Бандиты смотрели на него. Хрольд смотрел на всех. — Хрольд, у вас есть минута, чтобы уехать.

Он не знал, есть ли у Хрольда минута. Он просто подумал, что пока он здесь, с доставкой, они ждут. Хрольд оказался понятливее, чем выглядел. Он хлестнул лошадь вожжами, лошадь рванула, телега проскрипела мимо рыжебородого так близко, что колесо задело его по сапогу, и укатила вверх по дороге, раскачиваясь и теряя с кузова какую-то тряпку.

Бандиты проводили её глазами. Ни один не пошевелился.

Степан остался стоять посреди дороги. Курьер в игре на этом месте поворачивался и уходил. Он подумал: а если не уходить? Если просто постоять? Ему было интересно, как в детстве интересно, что будет, если долго держать палец на кнопке лифта.

Он постоял.

Минуту ничего не происходило. Дождь сыпал, бандиты стояли, рыжебородый моргал. На второй минуте лучник почесал щеку. На третьей тот, что с топором, переступил с ноги на ногу и сплюнул. В самом воздухе что-то словно ослабло, как ремень, который долго держали натянутым.

— Слышь, — сказал рыжебородый. — А ты чего стоишь?

Степан понял, что ответа на этот вопрос у него нет.

Первый удар пришёлся в плечо, обухом, и Степан рухнул на колено, как подрубленный. Боль была настоящая, огромная и тупая, от плеча до ключицы, и в глазах сначала стало белым, потом красным, потом снова нормально. Он стоял на одном колене в грязи, держался рукой за дорогу и ждал, когда пройдёт. Оно не проходило, но через несколько ударов сердца стало можно дышать.

Он встал.

— О, — сказал рыжебородый с интересом. — Крепкий.

Второй удар, топором, плашмя по голове, Степан не увидел. Он снова очутился на колене, в ушах звенело, рот был полон крови из прокушенной щеки. Где-то над ним спорили.

— Ты чего плашмя бьёшь?

— А чего, лезвием?

— Лезвием, конечно. Он же встаёт.

Третий удар был лезвием. Степан это почувствовал: что-то длинное и холодное вошло в бок под рёбра, и стало так больно, что он даже не закричал, только выдохнул весь воздух сразу. Он упал на колено, третий раз. Мир покачался. Потом бок разжался, будто кто-то вынул из него руку, и Степан, хрипя, поднялся на ноги.

Бандиты отступили на шаг.

Рубаха на боку была распорота, и сквозь прореху Степан видел свою кожу, грязную, мокрую от дождя и целую. Ни раны. Только синяк, тёмный и большой, наливающийся прямо на глазах.

— Это что такое, — сказал лучник уже совсем другим голосом.

— Не знаю, — честно сказал Степан. — Я сам впервые.

Рыжебородый посмотрел на свой топор, на Степана, снова на топор. Потом шагнул вперёд, взял его двумя руками за рубаху и, коротко крякнув, швырнул с обочины.

За обочиной начинался обрыв.

Степан летел, наверное, секунды две, и это были длинные секунды. Он видел небо, мокрый камень, кусты, торчащие из склона, снова небо. Потом был удар, хруст, темнота, и следующее, что он почувствовал, было его собственное колено, упёршееся в мокрую каменистую землю, и ладонь, на которую он опирался.

Он стоял на коленке на дне оврага. Болело всё. Болели рёбра, болела спина, болела голова, болели зубы, болели, кажется, даже волосы. Над ним, метрах в пятнадцати, на краю обрыва, торчали три головы.

— Встаёт, — сказала одна голова.

— Пошли отсюда, — сказала другая.