Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 76

Ничего нового нет.

Мора знал это лучше всех. Он знал всё, что когда-либо было записано, прочитано, подумано в Нирне и Обливионе. Он знал Этериус, куда не мог попасть, по рассказам тех, кто пытался. Он знал Лунную решётку и Пустоту. Он знал Сон.

Сон.

Мора подумал об этом слове, и все одиннадцать тысяч глаз закрылись разом.

Всё, что существовало, было внутри Сна. Мир смертных, Обливион, Этериус, даэдра и аэдра, время и пространство — всё было тем, что снилось Тому, Кто Видит Сон. Мора знал это, как знали немногие. Это была старая, глубокая, почти забытая мудрость, такая, от которой сходили с ума даже его самые преданные чтецы. Всё внутри. Всё одно.

И в этом всём не было слова «кредит».

Мора проверил. Он проверял три дня, все одиннадцать тысяч глаз, все полки до горизонта. Он искал «кредит» в том смысле, в каком его объяснял курьер. Он искал «рекламу». Он искал «сайт». Он искал «Геннадия Палыча». Он искал имя мира, который курьер называл «Землёй».

Не было.

Нигде в Сне не было ни одного из этих слов. Ни на одной странице. Ни в одной голове. Ни в одном из миров, которые снились, ни в одном из тех, которые когда-то снились и перестали.

Значит, курьер пришёл не из Сна.

Мора открыл глаза. Одиннадцать тысяч разом.

Это было самое важное знание, которое он получил за всё время своего существования. Важнее, чем тайны Нумидиума. Важнее, чем истинное имя Лорхана. Важнее всего, что лежало на полках от горизонта до горизонта.

Есть что-то снаружи.

И из этого снаружи к нему пришёл человек с сумкой и попросил найти его имя.

* * *

Мора вернулся к полке. Взял щупальцем первую книгу, «О рекламе». Пролистал. Он искал одно место, на самом краю, где мелким почерком, обрывками, было записано то, о чём курьер думал, но не говорил, когда рассказывал о рекламе. Там было много мусора. Цены. Лица. Какой-то «ремонт стиральных машин». А на последней странице, почти неразборчиво, было вот это:

«...в Скайрим играл, на ноутбуке, в общаге... сыр собирал, тарелки... видеокарта сгорела вместе с сохранениями...»

Мора перечитал это много раз.

«Скайрим». Это было смертное слово. Слово этого мира. Так называли эту землю норды. И курьер думал это слово, когда вспоминал свой мир. Вспоминал, что он в этот мир играл.

Играл.

Мора смотрел на это слово очень долго. Потом осторожно, кончиком щупальца, подчеркнул ещё одно: «сохранения». Он не знал, что оно значит в этом месте. Он чувствовал, что оно значит что-то очень важное. Как чувствует голодный, что за запертой дверью есть еда.

Где-то глубоко, в одном из одиннадцати тысяч мест, куда смотрел Мора, в самом низу Апокрифа, на краю обрыва, на чёрной башне, сидел человек в жёлтой маске и тоже читал.

Мора видел его. Он всегда видел Мирака. Мирак принадлежал ему четыре тысячи лет и всё это время пытался спрятаться, и всё это время Мора смотрел, как он прячется.

Мирак читал страницу, которую вырвал откуда-то. Мора проследил, откуда. Страница была из книги «О подписке с автопродлением». Из главы, которую курьер надиктовал, сидя под башней Мирака, когда читал вслух неврученные уведомления. Глава называлась: «Где у них кнопка отписки».

Мирак читал её, наверное, в сотый раз.

Мора мог бы забрать страницу. Одним движением. Мирак даже не заметил бы, как она исчезла.

Он не стал. Ему было интересно, что Мирак найдёт.

* * *

Последним делом в ту ночь Мора открыл книгу, которую не показывал никому. Свою собственную. Её не было на полках. Она лежала в самой глубине горы щупалец, там, где лежал договор курьера, исчёрканный, с кириллицей мелким шрифтом, которую Мора до сих пор не мог прочитать.

Книга называлась просто: «Учёт».

Мора вёл её с начала времён. В ней было записано всё, что он взял, и всё, что отдал. Каждое знание. Каждая сделка. Каждый долг.

Последняя страница была посвящена курьеру.

Курьер. Имя: не установлено.

Получено: реклама; подписка; кредиты (полностью); краевые записи — 214 слов.

Выдано: справки — 4 (рыжий вор; три дреморы).

Перепродано: Дагону — кредиты, глава 1–6 (без главы 7); Клавикусу — реклама, неполная; Сангвину — «корпоратив», одно слово.

Срок договора: осталось 302 дня.

Мора посмотрел на эту страницу.

Потом взял перо. Чёрное, с зелёным отблеском. И дописал внизу одну строку.

Имя: искать.

Подумал. Зачеркнул «искать». Аккуратно, одной линией, как когда-то курьер зачеркнул «Вечность».

Написал сверху:

Имя: искать медленно.

Глава 32. Межплановый филиал

— Мёртвые — наши, — сказал Назир. — Живые — ваши. Это мы уже согласовали. Теперь давайте определимся, кто есть кто.

Переговоры шли в новой таверне.

Таверну открыли неделю назад, у самых ворот двора, в доме, который раньше был амбаром. Открыла её Гудрун, тёща Хьольгейра с лесопилки. Гудрун приехала на хутор с зятем, когда тот привёз вторую телегу бересты, посмотрела на двор, на людей, на сгоревшую сортировочную, сказала: «Вы тут все голодные» — и осталась. Пироги у неё были с капустой, с рыбой и с чем-то, что она называла «по-фолкритски» и не объясняла. Над дверью таверны Эрик вывел краской вывеску: «Распишитесь». Гудрун сказала, что название глупое. Но снимать не стала.

За длинным столом сидели шестеро. С одной стороны — Астрид, Назир и Бабетта, которая напросилась сама и теперь сидела на лавке, болтая ногами, и ела пирог с рыбой, которого ей, вообще-то, не полагалось. С другой — Степан, Квинт и Хаскилл. Цицерон сидел на балке под потолком и смотрел вниз, на бывшую семью, круглыми глазами.

Перед Назиром лежал гроссбух. Перед Квинтом — книга учёта, новая, переплетённая в бересту. Перед Хаскиллом — чистый лист бересты и гвоздь.

— Хорошо, — сказал Степан. — Давайте определимся.

— Первый вопрос, — сказал Назир. — Вампиры.

Бабетта перестала жевать.

— Вампир, — сказал Назир, — технически мёртв. Сердце не бьётся. Дыхания нет. С точки зрения Братства — наш.

— Но он ходит, — сказал Квинт. — И читает. И пишет письма. С точки зрения почты — наш.

— Я пишу письма, — подтвердила Бабетта с полным ртом. — Подружке в Сиродил. Ей двести лет. Она в Бруме. Мы переписываемся с тех пор, как она была молодой, ей тогда было восемьдесят.

— Вампир платит? — спросил Квинт.

— Вампир платит, — сказала Бабетта. — Всегда. Вовремя. У нас вечность, нам некуда спешить, но долги мы отдаём. Это вопрос репутации. Если ты должен кому-то триста лет, это неприлично.

Квинт посмотрел на Степана. Степан посмотрел на Назира.

— Нейтральная зона, — предложил Хаскилл. — Вампиры получают письма через почту и умирают через Братство. В зависимости от того, кто платит.

— Записывай, — сказала Астрид.

Хаскилл процарапал. Назир переписал в гроссбух.

— Второй вопрос, — сказал Назир. — Драугры.

— Драугров не трогаем, — сказал Степан сразу.

— Почему?

— Я в первую неделю в кургане был, — сказал Степан. — Они там из стен лезут. Злые. Им письма ни к чему. Пусть лежат.

— Драугры ни нашим, ни вашим, — записал Хаскилл. — «Пусть лежат».

— Третий вопрос, — сказал Назир. Посмотрел на Степана. Прямо, долго, как бухгалтер смотрит на строчку, которая не сходится. — Ты.

— Что «я»?

— Ты умер, — сказал Назир. — Ты сам говорил. Тогда, в Святилище. Астрид рассказала. Ты нёс какую-то... — Он заглянул в гроссбух. — «Стиральную машину». На девятый этаж. И умер. А потом проснулся здесь.

— Ну, умер. Было дело.

— Значит, ты мёртв.

— Там я мёртв, да.

— Тогда, по договору, — сказал Назир, — ты наш.

Тишина за столом была такая, что слышно было, как Гудрун на кухне режет капусту.

Степан подумал.

— По месту жительства, — сказал он, — я живой. Я тут прописан. На хуторе. Форма семь-Б. Ярл подписал.

— Это не считается.

— Справку могу дать.