Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 75
Третья была самая толстая, в переплёте из чего-то тёмного и маслянистого. «О кредитах». Её курьер отдал за три имени дремор и отдавал её трудно, долго, и Мора видел, как ему было больно. Это была лучшая книга из всех. Мора перечитывал её чаще остальных. Особенно главу о сложных процентах. Особенно главу о коллекторах. Там, в главе о коллекторах, мелким почерком, будто на полях, было записано то, чего курьер вслух не говорил. «План по взысканию». «Квартальные показатели». «Ключевые показатели эффективности». «Мотивационная премия». И чуть ниже, совсем мелко: «Геннадий Палыч, сволочь».
Мора долго думал, что это значит. Потом понял.
Курьер думал громко.
В Апокрифе всё, что смертный произносит, становится текстом. Это было так всегда. Но курьер, когда говорил, ещё и думал, и думал он так громко, что мысли тоже ложились на страницы. По краям. Мелко. Обрывками. Слова, которые он вспоминал, но не говорил. Слова, которые были рядом со сказанными. «Кейтеринг». «Пробный период». «Синергия». «Слияния и поглощения». «Отписаться». «Корпоратив». «Кэшбэк».
Мора собирал их, как собирают ягоды с куста: по одной, бережно.
Четвёртая книга называлась «О спаме», и она была маленькая, потому что курьер говорил об этом не в Апокрифе, а в таверне в Вайтране, Клавикусу. Мора узнал о ней от Клавикуса. За неё Мора заплатил Клавикусу главой «О рекламе», и Клавикус потом долго жаловался, что глава эта неполная.
Пятая была записана с чужих слов. «О прослушке». Её Море продала Мавен Черный Вереск. Мавен не знала, что продаёт её Море. Она просто читала по ночам старую Чёрную книгу, которую нашла в подвале своего дома, и думала, думала, думала о том, что сказал ей тогда курьер. Мора слышал.
Шестая книга стояла с краю.
Она была самая красивая. В переплёте из тонкой серой кожи, с серебряным тиснением на корешке. Тиснение гласило: «О сайте».
Внутри книга была пустая.
Курьер не рассказал. Мора спросил его тогда, в день неврученных уведомлений: «Что такое сайт?» Курьер сказал: «Долго объяснять». И не объяснил. Апокриф записал название, переплёл книгу и поставил её на полку. Но страниц не заполнил.
Мора смотрел на эту книгу чаще, чем на все остальные.
* * *
Совет собрался, когда в Нирне была ночь, хотя в Апокрифе ночи не бывает.
Совет не назывался советом. Принцы даэдра не собираются на советы. Принцы враждуют, интригуют, заключают сделки и предают друг друга. Это было так всегда. Но последние два месяца у Моры стали появляться гости. Они приходили по одному, а уходили по одному. В эту ночь они пришли одновременно и столкнулись у бассейна.
Мерунес Дагон пришёл первым. Не целиком: в Апокрифе не было места для Дагона целиком. Пришла его тень, огромная, красная, четырёхрукая, и встала над бассейном, и страницы, летавшие рядом, обугливались по краям.
— Твоя книга, — сказал Дагон, — сработала против меня.
— Он её дочитал до конца, — сказал Мора. — А ты нет.
— Ты продал мне главу о кредитах. Ты сказал, что это оружие. Я взял. Я заставил Братство работать в долг. Я открыл шестьдесят порталов в рассрочку. — Тень Дагона сжала все четыре кулака. — А потом пришёл этот, с корой, и взыскал с меня мой же долг. Моим же оружием. Он знал его лучше. Он сказал мне «кредитная история». Мне! Он меня... — Дагон запнулся. Слово было чужое, и Мора видел, как тень с трудом его выговаривает. — Реструктурировал.
— Я помню, — сказал Мора. — Это есть в книге. Глава седьмая. «Как коллектор заставляет должника считать».
— Ты не сказал мне, что там есть седьмая глава!
— Ты не спросил.
Вторым пришёл Клавикус Вайл. В своём смертном обличье, полный, румяный, в красно-жёлтом камзоле. Барбаса рядом с ним не было. Мора видел, что Клавикусу от этого неуютно. Как человеку, который вышел из дома без шапки и всё время трогает голову.
— Я по поводу рассылки, — сказал Клавикус. — Рассылка не работает.
— Работает, — сказал Мора. — Один смертный из десяти тысяч отвечает.
— Один из десяти тысяч! — Клавикус всплеснул руками. — А остальные девять тысяч девятьсот девяносто девять пишут мне ответные письма! С требованием отписаться! Я никогда не получал столько писем! Я их даже не могу прочитать, у меня нет столько глаз! — Он остановился. Подумал. — Это у тебя есть глаза. Возьми их себе. Я тебе их отдам за главу «О лайках».
— Такой главы нет.
— Как нет? Он же говорил! В таверне! Я слышал, как он думал! «Лайки»!
— Он думал, — сказал Мора. — Но не сказал. А то, что сказано не в Апокрифе, ко мне не попадает целиком. Только краями.
Третьим пришёл Сангвин. Пьяный, весёлый, с кубком в руке. Он сел на край каменного стола, положил ногу на ногу и улыбнулся всем.
— А я ни на что не жалуюсь, — сказал Сангвин. — Я пришёл просто так. Мне понравилось. Корпоратив. Хорошее слово. Я теперь всем устраиваю корпоративы. Боэтии устроил. — Он отпил. — Боэтия, правда, всех гостей перерезала к утру. Но это у неё такой стиль.
— Что ты хочешь? — спросил Мора.
— Ничего. — Сангвин пожал плечами. — Ну, может, одно. — Он кивнул на полку. На серую книгу с серебряным тиснением. — Вот эту.
Дагон повернул голову. Клавикус повернул голову.
— «О сайте», — сказал Клавикус медленно.
— «О сайте», — повторил Дагон.
— Она пустая, — сказал Мора.
Повисла тишина. Долгая. Даже страницы в небе, кажется, замедлились.
— Сколько? — спросил Клавикус.
— Она пустая, — повторил Мора.
— Я понимаю, что пустая. — Клавикус шагнул к полке. — Я спрашиваю: сколько?
Мора смотрел на них. На трёх принцев Обливиона. Каждый из них правил своим планом. Каждый был древнее, чем вся история смертных. Каждый мог бы, если бы захотел, разрушить город, свести с ума народ, исполнить любое желание.
И все трое смотрели на пустую книгу. С тем же лицом, с каким смертные в мире курьера смотрели, наверное, на рекламу.
— Не продаётся, — сказал Мора.
— Почему?
— Потому что я сам не знаю, что внутри, — сказал Мора. — А я не продаю то, чего не прочитал.
* * *
Сзади, у самого края Апокрифа, кто-то засмеялся.
Это был звук, которого Мора не слышал в своём плане никогда: тонкий, визгливый, булькающий, переходящий в кашель. Все трое принцев обернулись.
На стопке книг, которой секунду назад там не было, сидел Шеогорат. В фиолетово-красном камзоле, с тростью, с седой бородой, которая росла сразу в двух направлениях. Он держал на коленях колесо сыра и ел его прямо так, откусывая с края.
— Подписка! — сказал Шеогорат, жуя. — Подписка, говорите? Автопродление? Это же я! Это я придумал! В Третью эру! Подписка на сыр! Раз в месяц тебе привозят сыр, хочешь ты или нет, и отписаться нельзя! Я назвал это «Сырная повинность»! Мои подданные до сих пор платят! Они думают, это налог! — Он откусил ещё. — А вы тут бегаете со своими книжками, как будто это новое. Это старое! Всё старое! Ничего нового нет! — Он вдруг замер, с сыром у рта. Глаза у него сузились. Он посмотрел на полку. На серую книгу. — Кроме вот этой.
— Она пустая, — сказал Мора в третий раз.
— Я знаю, — сказал Шеогорат. — Поэтому она новая. Пустая книга — единственная новая книга во всём Обливионе. — Он сунул остаток сыра за пазуху. — Хаскилл у него, кстати. Мой Хаскилл. Пишет мне записки. Каждую неделю. Знаешь, что он пишет? «Всё в порядке». Четыреста лет у меня служил, ни разу не написал «всё в порядке». А тут — каждую неделю.
Шеогорат спрыгнул со стопки. Подошёл к полке. Протянул руку к серой книге, не касаясь, и подержал её так, в воздухе, будто грел над огнём.
— Не продашь, — сказал он. — И правильно. Я бы тоже не продал. — Он хихикнул. — Я бы её съел.
И пропал. Вместе со стопкой книг. На месте стопки остался запах сыра и маленькая записка, приколотая к воздуху булавкой: «Привет курьеру. Не говори ему, что я тут был. Ш.»
* * *
Когда они ушли, Мора долго смотрел на полку.
Он думал о том, что сказал Шеогорат. Безумный Бог иногда говорил правду. Не нарочно. Так, как говорит правду ребёнок, который не знает, что её нельзя говорить вслух.