Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 74
— Ты понимаешь, — сказал наконец Дагон, — что ты сейчас со мной сделал? Ты меня... — Он поискал слово. Слово нашлось чужое, земное, и Степан услышал, как оно скрипнуло у Дагона во рту, как песок. — Ты меня реструктурировал.
— Можно и так сказать, — сказал Степан.
Дагон протянул руку. Одну из четырёх. Из пустоты ему в пальцы легло перо, чёрное, раскалённое, с капающей с острия лавой. Он расписался. Подпись прожгла бересту насквозь, и кора задымилась, и края дыры почернели, но буквы остались.
Окно в углу зрения мигнуло зелёным.
Документ заверен. Стороны: Мерунес Дагон, «Лично в руки».
Статус: исполняется.
* * *
Порталы закрывались весь вечер.
Степан стоял у окна номер один и смотрел, как очередь уходит. Люди шли обратно, через свои порталы, по одному, по двое. Каждый со своей формой семь-Б, на которой теперь вместо «Принято к рассмотрению» стояло «Удовлетворено», выжженное поверх. Дремора за решёткой сидел и молча шлёпал печати. Видно было, что ему это не нравится. Но он шлёпал.
Балгруф уходил последним. Остановился у Степана.
— Ты мне скажи, — сказал ярл. — Как ты его уговорил? Ты ж не воин. Ты ж бумажку принёс.
— Две бумажки, — сказал Степан. — Одну от Братства, одну свою. — Он подумал. — Он должен был. Должник всегда считает, ярл. Даже если он принц.
Балгруф кивнул. Медленно, как кивают люди, которые услышали что-то важное и пока не знают, что с этим делать.
— Тридцать дней, — сказал он. — Я бы через тридцать дней здесь умер. В этой очереди.
— Не умерли бы. Вам бы дали следующий номер.
Балгруф засмеялся. Коротко, хрипло, как человек, который два дня не смеялся. Потом ушёл в свой портал, и портал за ним схлопнулся, тихо, с хлопком, как пробка из бутылки.
Белетор задержался. Он стоял у окошка и что-то говорил дреморе, тихо, быстро, жестикулируя. Степан подошёл ближе.
— ...двадцать штук, — говорил Белетор. — По три септима. Это хорошая форма. Подлинная. С рыбой. В Солитьюде такую уже не печатают. Тебе ж всё равно пригодится, рогатый, у тебя ж отдел...
— Белетор, — сказал Степан.
— Я сейчас, — сказал Белетор, не оборачиваясь. — Я только...
Портал за спиной Белетора, его портал, ведущий в лавку, мигнул. Стал меньше. Ещё меньше.
Степан схватил Белетора за руку.
Окно в углу зрения мигнуло. Жёлтым.
Сопровождающий: 1 из 1.
Он вписал на ходу, на клочке бересты, который держал всегда за пазухой: «Квинту». И нажал. Мир остановился. Белетор, которого он держал за руку, перестал говорить на полуслове и уставился на застывшего дремору с открытым ртом.
А потом Мёртвые Земли пропали, и они оба стояли во дворе, перед Квинтом, и Квинт держал в руке клочок бересты и смотрел на Белетора.
— Начальник, — сказал Квинт. — Ты зачем его сюда притащил?
— Его портал закрылся, — сказал Степан.
Белетор стоял, отдуваясь. Посмотрел на двор. На Квинта. На козу Кассию, которая жевала верёвку у колодца.
— Двадцать форм, — сказал он печально. — Там остались. По три септима. Это шестьдесят септимов.
— Белетор.
— Ну что? Ну честно же.
* * *
Сигильные камни пришли наутро.
Прямо через ящик у ворот. Квинт открыл ящик и долго стоял над ним. Ящик был набит доверху. Чёрные камни, гладкие, тяжёлые, каждый размером с кулак, и в каждом внутри медленно поворачивался красный огонёк, как глаз.
— Шестьдесят два, — сказал Квинт, пересчитав. — По числу порталов. Плюс один. Из Святилища.
Степан взял один в руки. Камень был тёплый. Огонёк внутри дрогнул, повернулся к нему и замер.
Окно в углу зрения развернулось, жёлтое, с красной каймой.
ОБНОВЛЕНИЕ 2.3 «СИГИЛ»
Добавлено: групповая отправка. Сопровождающих: 3 (было: 1).
Сопровождающие сохраняют подвижность в окне вручения.
Известные проблемы: от сопровождающих после отправки пахнет серой. Не исправляется.
Степан прочитал последнюю строку дважды. Потом закрыл окно и положил камень обратно в ящик.
Квинт смотрел на камни.
— Начальник, — сказал он. — Это куда записывать? В приход?
— В приход. «Отступное от Мерунеса Дагона. Шестьдесят два сигильных камня».
— Шестьдесят три, начальник. Я же сказал: плюс один.
— Пиши шестьдесят три.
Квинт записал. Подумал. Посмотрел на козу.
— А в расход? — спросил он.
— В расход — восемьсот септимов Братству. По графику. Сто в месяц.
— А деньги семье Олава?
Степан посмотрел на ворота. Там, на дороге к Ривервуду, ещё виднелась телега. Утром Дагон прислал золото, ровно тысячу, в мешке из обгорелой кожи, через ящик. Степан сам отвёз мешок в Ривервуд. Мать Олава не взяла золото в руки. Смотрела на мешок, на Степана, на знак у него на груди, и молчала, долго, а потом сказала: «Поставь на стол». Он поставил. Она так и не дотронулась, пока он не ушёл.
— Это не в расход, — сказал Степан. — Это не наши деньги. Они семье Олава причитаются.
Квинт помолчал. Потом аккуратно, с нажимом, вывел гвоздём на бересте отдельной строкой, ниже прихода и расхода:
«Олав. Ривервуд. Двадцать лет. Выплачено».
Глава 31. Бухгалтерия Апокрифа
Хермеус Мора смотрел одновременно в одиннадцать тысяч мест, и в десяти тысячах девятистах девяноста девяти из них не происходило ничего нового.
В Винтерхолде маг перечитывал заклинание, которое знал наизусть. В Солитьюде писарь переписывал указ, который уже переписывал вчера. В Морровинде старуха читала внучке сказку, и Мора знал эту сказку целиком, во всех её вариантах, с того дня, как её впервые рассказали у костра на берегу, которого больше нет. В Алиноре альтмер записывал в дневник, что сегодня был трудный день. Мора знал все трудные дни всех альтмеров. Они были одинаковые.
Знание приходило и ложилось на полки. Полки стояли в Апокрифе от горизонта до горизонта, и на каждой было место для каждой новой книги, и каждая новая книга была, на самом деле, старой. Немного другой переплёт. Чуть иной порядок слов. Но внутри — то же самое. Всегда то же самое.
Мора не жаловался. Принцы даэдра не жалуются. Но если бы Мора мог описать то, что он чувствовал последние четыре тысячи лет, глядя на свои полки, он выбрал бы смертное слово, которое однажды услышал от одного норда в таверне Данстара. Норд держал в руке пустую кружку и смотрел в неё.
Слово было «пресно».
А потом пришёл курьер.
* * *
Одиннадцать тысяч первым глазом Мора смотрел на полку, которой два месяца назад не было.
Она стояла отдельно. У самого бассейна, там, где Мора мог дотянуться до неё щупальцем, не поднимаясь. Ищущие обходили её стороной. Им не велели, но они чувствовали.
На полке стояло шесть книг.
Первая была тонкая, в зелёном переплёте. Она написалась сама, в тот день, когда курьер пришёл за первой справкой, за именем рыжего вора из Рифтена, и в уплату рассказал, что такое реклама. Мора помнил, как это было. Курьер стоял у каменного стола, неловкий, усталый, и говорил, подбирая слова, а слова падали на страницу, одна за другой, и страница темнела.
«О рекламе».
Мора открыл её в тот же вечер и не закрывал три дня.
Там было то, чего не было больше нигде. Простая вещь, без всякой магии, и некроманты прошли бы мимо неё, зевая. Смертные в мире курьера придумали, как заставить другого смертного хотеть того, чего он не хотел. Без заклинания. Без даэдрического договора. Просто повторяя. Показывая. Обещая. Каждый день. Везде. Пока человек не начнёт верить, что это его собственное желание.
Мора, который тысячи лет собирал знание о том, как устроена воля, читал это и чувствовал то, что, наверное, чувствуют смертные, когда в голодный год находят полный амбар.
Вторая книга была толще. «О подписке с автопродлением». Она написалась, когда курьер смеялся у стопки неврученных уведомлений Мирака и рассказывал про своё кино за двести девяносто девять.