Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 71

Строй дремор дрогнул.

Не побежал. Дреморы не бегают. Но дрогнул: кто-то обернулся, кто-то опустил меч, кто-то крикнул что-то на своём языке, длинное, вопросительное. Командиры молчали. Командиры стояли на коленях в снегу.

А Степан стоял на коленях рядом с ними, потому что ноги не держали, и кровь текла у него из носа так, что он не мог дышать, и Лидия держала его за шиворот, чтобы он не упал лицом в снег.

— Отходим, — сказала она. — Быстро.

— Ноги не держат.

— Тогда я вас понесу, — сказала Лидия и закинула его руку себе на плечо.

* * *

Дальше Степан помнил кусками.

Помнил, как Лидия тащила его к воротам, а сзади ревели дреморы, и ревели теперь не по команде, а просто так, от злости. Без командиров они перестали быть строем и полезли кто куда, толпой. От этого было одновременно страшнее и легче.

Помнил, как у ворот их встретил Квинт. Квинт стоял впереди пяти работников с хутора, у каждого в руках был щит, сколоченный из досок сортировочной, и Квинт орал на них хриплым сорванным голосом, как орут сержанты на плацу:

— Сомкнуть! Сомкнуть, я сказал! Щит к щиту! Плечо к плечу! Кто дрогнет — лично в погреб, к козе! Черепаха, во! Черепаха!

И работники, конюхи, пахари, двое мальчишек из Ривервуда, сомкнулись. Неумело. Щиты стояли криво. Но стояли. И первые дреморы, которые добежали до них, ударились в эту кривую стену, и стена не упала.

Помнил, как дреморы без имени лезли через ров, один за другим, и он ничего не мог с ними сделать. У них не было имён. Он мог написать «дреморе, которая лезет через ров», и окно ответило бы серым, «адресат не определён», он это знал, он пробовал однажды у тарана. Он стоял за спиной у Квинтовой черепахи с окровавленным лицом и смотрел, как Эрик рубит, как Ульв рубит, как Лидия рубит, и сам не мог ничего.

Помнил оборотня. Арнбьорн перемахнул через стену у воронятни, огромный, косматый, и пошёл по двору, расшвыривая людей, как кегли, и пошёл к Степану. Прямо к нему. Как будто чуял.

И помнил, как навстречу оборотню вышел Барбас.

Барбас был втрое меньше. Старый, седомордый, хромой на заднюю лапу. Он вышел на середину двора и встал, расставив лапы, и шерсть у него на загривке поднялась дыбом.

— Не люблю оборотней, — сказал Барбас. — От них пахнет немытым человеком, который думает, что он собака.

Оборотень зарычал.

И вдруг из-за спины Барбаса, трясясь всем телом, с вилами в руках, вышел Бьорнульф. Бьорнульф, который боялся собак. Он встал рядом с Барбасом, выставил вилы и закричал срывающимся голосом:

— Это тоже собака! Большая! Я боюсь! Я всё равно боюсь!

И ткнул вилами.

Оборотень не ожидал. Никто не ожидал. Вилы вошли ему в плечо, неглубоко, но оборотень взвыл, развернулся к Бьорнульфу, и в этот момент Барбас прыгнул ему на горло.

* * *

Рассвет пришёл серый, мутный, пахнущий гарью.

Сортировочная сгорела. Её подожгли ассасины, ещё в начале, и никто не успел потушить. Сгорели стеллажи. Сгорели мешки. Сгорело триста сорок писем, которые лежали там, рассортированные, подписанные, готовые к доставке утром. Степан стоял перед пожарищем, и пепел летел ему в лицо, и он думал о том, что где-то сейчас ждут эти триста сорок писем, и не дождутся, и он даже не знает, от кого они были, потому что книга учёта тоже лежала в сортировочной.

Портал закрылся на рассвете. Дреморы ушли в него, унося трёх командиров, голых по пояс, со связанными руками. Последним шёл Валкиназ Зерих. На пороге портала он обернулся и посмотрел на двор. Нашёл взглядом Степана. Узнать он его не мог, прошло много часов, но знак на груди он прочитал, и что-то сказал на своём языке, и плюнул.

Потом портал закрылся, и на поле осталось только пятно растаявшего снега и чёрная выжженная земля.

Братство ушло ещё раньше. Без звука, как пришло. Арнбьорна унесли на руках, четверо, и он скулил, огромный, лохматый, с разорванным горлом, которое уже начинало затягиваться. Габриэлла уходила последней. Она остановилась у ворот, посмотрела на Цицерона, который сидел на стене, весь в крови, своей и чужой, и смеялся.

— Ты изменился, — сказала Габриэлла.

— Цицерон теперь массовик! — сказал Цицерон. — Пункт второй программы: проводить гостей! Хи-хи!

Габриэлла покачала головой и ушла.

На стене, у ворот, лежала записка. Аккуратный почерк. Ладонь на сургуче.

Контракт был на одну ночь. Ночь кончилась. Мы своё отработали. Дальше — ваше с Принцем дело. А.

* * *

Убитых было двое. Работник с хутора, которого Габриэлла ударила первым, Олав, двадцать лет, из Ривервуда. И одна из ворон Сигне, которую сбил огненный шар, и Сигне сидела над ней на снегу и не плакала, а просто гладила чёрные перья.

Раненых было много. Эрику распороли бедро, и Хаскилл зашивал его прямо во дворе, суровой ниткой, а Эрик пел сорок седьмой куплет сквозь зубы, чтобы не кричать. Ульв не мог встать. Колено у него распухло вдвое, он сидел у ворот на щите и говорил, что всё нормально, что бывало хуже, что вот десять лет назад... Никто не слушал. Барбас лежал у колодца, и Бьорнульф сидел рядом и гладил его. Руки у Бьорнульфа тряслись, но он не уходил.

Квинт открыл погреб. Коза Кассия вышла, посмотрела на двор, на пожарище, на людей, и сказала «ме».

— Да. Согласен.

Степан сидел на ступеньках конторы, с тряпкой у носа, и смотрел на всё это.

К нему подошёл Хаскилл. Сел рядом. Это было необычно. Хаскилл никогда не садился рядом.

— Начальник, — сказал он. — Один из командиров дремор. Тот, второй, Оррум. Когда его уносили, я был рядом. Он говорил. Своим. Я понимаю их язык, при Его Безумии приходилось. Я хочу, чтобы вы знали, что он сказал. Дословно.

— Что?

— Он сказал: «Мы провалили квартальный план. Принц будет недоволен ключевыми показателями».

Степан опустил тряпку.

— Как он сказал? — переспросил Степан.

— «Квартальный план», — повторил Хаскилл. — «Ключевые показатели». Я записал. Я не знаю этих слов. Я прожил при дворе Безумного Бога четыреста лет и знаю очень много слов. Этих — не знаю.

Степан молчал.

Он знал эти слова. Он знал их очень хорошо. Их писали на доске в кабинете Геннадия Палыча. Их произносил мальчик двадцати пяти лет с презентацией.

Их не могло быть здесь.

В углу зрения мигнул зелёный конверт. Входящие. Отправитель: Хермеус Мора.

Степан открыл.

Курьер. Спасибо за кредиты. Очень интересно. Я поделился с коллегами.

Глава 30. Расторжение

Ярл Балгруф Великий стоял в очереди восьмым.

Степан увидел его сразу, как только окно вручения выплюнуло его в Мёртвые Земли. Ярл стоял в длинном красном коридоре, вырубленном прямо в чёрной скале, в плаще с меховым воротником, с короной на голове, и держал в руке клочок бумаги с номером. Перед ним стояли семь человек. За ним — ещё человек сорок. Очередь уходила за поворот, туда, где скала светилась красным, как остывающий уголь.

В конце коридора, в самом начале очереди, было окошко. Маленькое, полукруглое, забранное решёткой. Над окошком висела табличка: «ОТДЕЛ ОТПИСОК. ОКНО № 1».

Других окон не было.

— Ярл, — сказал Степан, протягивая ему бересту. — Вам. От Провентуса. Лично в руки.

Балгруф взял. Прочитал. Посмотрел на Степана, на знак у него на груди. Вздохнул.

— Почта, — сказал он. — Провентус пишет, что в городе всё в порядке. Врёт, наверное.

— Врёт, — согласился Степан. — Стража без вас нервничает. Айрилет ругается. Порталов уже шестьдесят.

— А я здесь второй день, — сказал Балгруф.

— Я знаю. Провентус говорил.

— Там написано: «Отписаться можно в Обливионе». — Балгруф кивнул назад, туда, откуда тянулась очередь. — Портал у меня за троном. Я подумал: ярл должен показать пример. Пошёл первым. Остальные пошли за мной. Через свои порталы. Хульда, вон, через погреб. Адриана через горн. — Он показал на номерок в руке. — Мне дали восьмой.

— А почему до сих пор восьмой?