Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 68
* * *
Сайлус ушёл в шкаф. Перед уходом он долго мялся у ворот и наконец, понизив голос, сказал, что лично ему почта очень нравится, что он сам иногда пишет письма, в основном коллекционерам, и что он очень надеется, что всё обойдётся.
Не обошлось.
Через три дня кончилась бумага.
Сначала Степан не понял. Квинт пришёл утром и сказал, что Белетор не прислал заказ. Степан послал Гхаруля. Гхаруль вернулся и сказал, что Белетор не продаёт. Степан пошёл сам.
Белетор стоял за прилавком и смотрел в сторону.
— Нету, — сказал он.
— Как нету? У тебя вчера было три стопы.
— Сказал же, нету. — Белетор отвёл глаза. — Продал.
— Кому?
Белетор помялся. Покосился на дверь. Понизил голос.
— Приходил один. В красной мантии. В очках. Вежливый такой. Дал втрое. За всё. За всю бумагу, какая есть. И ещё за ту, что будет. На год вперёд. — Он развёл руками. — Втрое, почта! Я бы и сестру за такое продал.
— Ты это уже говорил.
— Ну так я и не врал.
Степан вышел на улицу. Постоял. Потом пошёл по лавкам. В «Драконьем Пределе» у писаря не было бумаги. У Фаренгара в лаборатории не было бумаги, и Фаренгар был очень недоволен, потому что не на чем было записывать опыты. В храме Кинарет бумагу заперли в сундук, и жрица Даника сказала, что получила письмо с просьбой «не продавать», подписанное «Доброжелатель», и решила на всякий случай послушаться.
К вечеру Гхаруль сбегал в Рорикстед, в Фолкрит и в Ривервуд. Бумаги не было нигде.
* * *
— Это поглощение, — сказал Степан вечером в конторе. — Классика. Не можешь купить компанию — купи поставщика. Без бумаги нет почты.
— А без почты? — спросил Квинт.
— А без почты нет меня, — сказал Степан.
На столе лежали четыре чистых листа. Последние. Степан берёг их, как берегут последние спички.
Окно в углу зрения висело тихое, серое. Ни одного входящего. Он не мог доставить ни одного письма, потому что не на чем было его написать. Он мог написать на этих четырёх. Четыре доставки. Потом — всё.
Где-то в голове, совсем не к месту, ожил гнусавый голос. «Я почему вредный был? Потому что у меня бумаги не было». Степан тряхнул головой.
— Можно на коже, — сказала Лидия. — Пергамент.
— Пергамент тоже скупили, — сказал Хаскилл. — Я проверял. Кожевенники получили такое же письмо.
— Можно на ткани.
— Можно, — сказал Степан. — Наверное. Я не пробовал.
Он взял лоскут, оторванный от старой рубахи. Написал углём: «Квинту. Лично в руки». Посмотрел в угол зрения.
Носитель не распознан. Доставка невозможна.
— Не работает, — сказал он.
Цицерон, сидевший в углу на бочке, подал голос:
— Можно на коже, — сказал он. — Только не на звериной.
Все посмотрели на него.
— Хи-хи, — сказал Цицерон. — Цицерон пошутил. Наверное.
Барбас, лежавший у печки, поднял голову.
— На дереве, — сказал он.
— Что?
— На дереве пиши. На коре. Я помню, тысячу лет назад писали на коре. Где-то на востоке. Клавикус один раз заключал на коре договор. Дерево потом сгнило, договор вместе с ним. Клавикус очень расстроился.
Степан замер.
На коре.
Он вдруг вспомнил класс. Пятый или шестой. Учительницу истории, Нину Григорьевну, в синем костюме. Картинку в учебнике: обрывок чего-то тёмного, сворачивающегося, с процарапанными буквами. И подпись. Новгород. Береста. Мальчик Онфим, который рисовал на своих уроках всадников и чудовищ, и учительница сказала, что этим рисункам семьсот лет, и весь класс засмеялся, потому что Онфим, получается, тоже рисовал на уроках, как они.
— Береста, — сказал Степан.
— Что? — спросил Квинт.
— Береста. Кора берёзы. На ней писали. У нас. Давно. Острой палочкой процарапывали, и всё. — Он вскочил. — Хьольгейр!
— Кто?
— Лесопилка! Фолкрит! У него берёзы! Он кору сдирает с брёвен и выбрасывает!
Он схватил один из четырёх последних листов. Написал: «Хьольгейру, лесопилка под Фолкритом. Лично в руки. Нужна береста. Вся. Срочно. Плачу». Подписал. И нажал.
* * *
Хьольгейр прислал телегу на следующий день. Целую телегу берёзовой коры, ещё влажной, пахнущей лесом и смолой. На облучке сидел сам Хьольгейр. Он слез, посмотрел на Степана, на знак, и сказал:
— Ты мне тогда сказал, тёщу не заказывать.
— Помню.
— Я не заказал. Она ко мне на прошлой неделе переехала.
— Сочувствую.
— Да нет. Она, в общем, ничего. Пироги печёт. — Он похлопал по коре. — Бери. Бесплатно. Ты мне должника тогда по графику оформил. Он платит. Каждую неделю. Мне хватает.
Степан взял полосу коры. Очистил от верхнего слоя, как было на картинке в учебнике. Внутренняя сторона оказалась гладкой, светлой, почти бумажной. Он взял гвоздь, который Адриана заточила для него до остроты шила, и процарапал, медленно, налегая:
«Квинту. Лично в руки».
Посмотрел в угол зрения. Окно мигнуло. Задумалось. Мигнуло снова. По нему пробежала рябь, как по экрану телевизора, когда на кухне включали микроволновку.
Носитель: береста.
Формат устаревший. Поддержка прекращена.
Проверка совместимости...
Степан ждал. Двор ждал. Хьольгейр, ничего не понимая, ждал вместе со всеми.
Совместимость подтверждена. Носитель принят. Рекомендуем обновиться до бумаги.
Окно стало зелёным. Степан нажал. Через мгновение он стоял перед Квинтом, который сидел в трёх шагах за столом, и держал перед ним полосу коры.
— Тебе, — сказал Степан. — Лично в руки.
Квинт взял. Посмотрел на кору. На буквы.
— Начальник, — сказал он. — Ты переместился на три шага.
— Работает! — крикнул Степан и засмеялся. — Работает, Квинт! Береста работает!
Двор закричал. Гхаруль подбросил шапку. Эрик сказал, что это пойдёт в сорок шестой куплет. Барбас гавкнул. Лидия улыбнулась, коротко, на секунду, и тут же снова нахмурилась, на всякий случай.
Хьольгейр стоял у телеги и чесал в затылке.
— Это я кору привёз, — сказал он М'айку, стоявшему рядом. — А что случилось-то?
— Береста, — сказал М'айк важно. — М'айк всегда говорил, что береста — это будущее.
— Когда говорил?
— Сейчас, — сказал М'айк.
* * *
Отказ Дагону Степан писал всю ночь.
Что писать, он знал. Просто процарапывать гвоздём по бересте было долго, а Степан хотел, чтобы получилось красиво. Он переписывал три раза. На третий раз Хаскилл, наблюдавший из угла, сказал:
— Начальник. Позвольте заметить. Принцу даэдра не важен ваш почерк.
— Мне важен, — сказал Степан.
К утру получилось вот что. Береста шириной в ладонь, длиной в локоть. Буквы крупные, чуть кривые, процарапанные глубоко, так, что кора кое-где лопнула.
«Мерунесу Дагону. Лично в руки.
Уважаемый Принц.
Ваше предложение о слиянии рассмотрено. Отказываемся.
Порталы в домах Вайтрана просим закрыть. Если не закроете, будем считать это нарушением тайны жилища. У нас за это сажают. У вас — не знаю, но узнаю.
Бумагу можете оставить себе. Мы перешли на бересту.
Почта "Лично в руки"».
Он поставил подпись. Нажал.
* * *
Мёртвые Земли оказались именно такими, как Степан их себе представлял, и это было хуже всего. Красное небо. Чёрная земля, растрескавшаяся, и в трещинах течёт лава. Шипы из железа, торчащие отовсюду. Жара такая, что воздух дрожал, и сразу пересохло во рту. Где-то вдалеке, на горизонте, что-то кричало. Долго, монотонно, на одной ноте.
Окно вручения остановило всё. Лаву в трещинах. Пепел в воздухе. Крик.
Степан стоял в огромном зале без крыши, перед троном. Трон был из черепов. На троне сидел Мерунес Дагон.
Дагон был огромный. Высотой с трёхэтажный дом. Красный, как свежий ожог. С четырьмя руками. С рогами, загнутыми назад. С лицом, в котором не было ничего человеческого, кроме глаз: маленьких, хищных, расчётливых. Глаза Степан узнал. Такие были у мальчика двадцати пяти лет с презентацией.
Степан подошёл к трону. Задрал голову. Поднял бересту.