Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 65
— Вопрос к М'айку! — крикнул Квинт. — Правда, что начальник выиграл собаку у принца даэдра?
— М'айк отвечает: правда. Только не выиграл, а купил. И не собаку, а совесть. И не у принца, а у продавца. И не начальник, а Барбас сам ушёл. А в остальном — всё правда.
— Это так, — подтвердил Барбас из-под стола.
Сэм обслуживал. Бочки открывались одна за другой, и из каждой лилось что-то своё: мёд, светлый и тёмный; вино, красное, сиродильское; эль; что-то зелёное и пахнущее травами; что-то прозрачное. Кружки не пустели. Как только кто-то допивал, рядом оказывался Сэм с кувшином, и кружка снова была полна.
Степан пил мало. Он вообще пил мало. В «Деньгах Сразу» корпоративы были раз в год, и он на них выпивал ровно столько, чтобы не обидеть Геннадия Палыча, и уходил первым. Здесь он сидел в конце стола, с кружкой мёда, которую не допивал, и смотрел на свой двор.
Двор шумел. Двор смеялся. Двор был пьяный, шумный, живой, и никто здесь не помнил его лица, и все время от времени поглядывали на знак, и говорили «начальник», и поднимали кружки в его сторону.
Сэм подсел к нему около десяти.
— Что-то вы не пьёте, начальник.
— Пью, — сказал Степан. — Понемногу.
— Понемногу — это не пить, — сказал Сэм. — Это нюхать. — Он поставил на стол две кружки. Налил в обе прозрачного. — Предлагаю спор. Кто кого перепьёт. Вы выиграете — я вам сделаю подарок. Хороший. Я выиграю — вы мне расскажете что-нибудь интересное. Идёт?
— А если не хочу?
— Тогда вы будете единственным человеком на собственном празднике, который не хочет. — Сэм улыбнулся. — Грустно.
Степан посмотрел на прозрачное в кружке. Понюхал. Пахло спиртом, резко, чисто, и чуть-чуть травой.
Где-то глубоко, в той части головы, которая отвечала за Заречную, за гаражи, за свадьбу двоюродного брата в Кинешме, за поминки по деду, за всё, что на Земле называлось «посидели», шевельнулось что-то очень старое. Это пахло водкой.
— А закуска есть? — спросил Степан.
Сэм моргнул.
— Что?
— Закуска. Ну, огурец там. Солёный. Хлеб чёрный. Сало, на худой конец.
— Есть сыр, — сказал Сэм неуверенно.
— Сыр, — сказал Степан. — Ну, давайте сыр. Только порежьте. Тонко.
* * *
Позже Хаскилл записал в протоколе, что первые полчаса спор шёл на равных.
Сэм пил легко, весело, одним движением, как пьют люди, у которых это работа. Степан пил по-другому. Перед каждой кружкой он делал паузу. Говорил что-нибудь. Потом выдыхал в сторону, пил, нюхал сыр, закусывал и только после этого ставил кружку на стол.
— Зачем ты это делаешь? — спросил Сэм после третьей.
— Что?
— Ты перед каждой кружкой что-то говоришь.
— Тост, — сказал Степан. — Без тоста нельзя. Без тоста это пьянство.
— А с тостом?
— А с тостом это культура.
Сэм подумал. Видно было, что мысль ему понравилась.
— Говори следующий.
Степан взял кружку. Встал. Двор почему-то затих. Цицерон, стоявший на столе, замер с жезлом.
— Между первой и второй, — сказал Степан, — перерывчик небольшой. Но у нас уже третья была. Поэтому... — Он подумал. — За тех, кто в пути.
— Это кто? — спросил Сэм.
— Курьеры. Гонцы. Все, кто сейчас идёт. Гхаруль, Илдари, все наши. И все не наши. Вот кто сейчас по дороге идёт, в метель, с письмом. За них.
— За них! — подхватил двор. Нестройно, громко. Даже Барбас из-под стола гавкнул.
Выпили.
На шестой Сэм начал поглядывать на Степана с интересом. На восьмой — с уважением. На десятой Степан встал снова, медленно, держась за стол, и поднял кружку.
— Третий тост, — сказал он. Голос у него был уже не очень ровный, но твёрдый. — Ну, то есть не третий. Десятый. Неважно. Этот пьём не чокаясь.
— Это как — не чокаясь?
— Кружками не стучим. Пьём молча.
— Почему?
— За тех, кого нет, — сказал Степан.
Двор замолчал совсем.
— За Бранда, плотника из Фолкрита, — сказал Степан. — Он двенадцать септимов принёс. За всех, кому мы не успели. За тех, кто где-то сидит и ждёт письма, а письмо не дойдёт. — Он помолчал. — Ну и вообще.
Он выпил. Молча. Двор выпил за ним, тоже молча, и даже Цицерон не хихикнул.
Сэм смотрел на него долго. Потом поставил свою кружку на стол, не допив.
— Знаешь, — сказал он, — я пью с людьми очень давно. Очень. Ты не поверишь, как давно. И никто никогда не пил со мной... так.
— Как?
— Будто это важно.
— Это важно, — сказал Степан. Сел. Подумал. — Ты меня уважаешь?
— Что?
— Ты. Меня. Уважаешь?
Сэм рассмеялся. Громко, запрокинув голову.
— Уважаю!
— Вот, — сказал Степан удовлетворённо. — Тогда наливай.
На четырнадцатой Сэм сдался.
Падать он не стал. Поставил кружку, вздохнул, покачал головой и сказал:
— Всё. Хватит. Ты выиграл.
— Я выиграл, — согласился Степан. Он сидел очень прямо, очень сосредоточенно, и смотрел на Сэма так, будто Сэм находился немного левее, чем на самом деле.
— Ты меня перепил, — сказал Сэм. — Меня. Перепил. Ты понимаешь, что это значит?
— Нет.
Сэм наклонился к нему через стол. И Степан увидел, хотя потом не мог объяснить, что именно он увидел: лицо Сэма вдруг стало другим. Больше. Темнее. С рогами. С улыбкой, в которой было слишком много зубов.
— Это значит, — сказал Сангвин, Принц Разгула, тихим, тёплым, почти нежным голосом, — что с тобой надо продолжить.
* * *
Утро пришло вместе со звуком.
Звук был женский, высокий, яростный и шёл откуда-то сверху. Степан не понимал слов. Потом начал понимать. Слова были про осквернение, про святотатство, про богиню, про стражу, про то, что так не делают, никогда, нигде, особенно в храме.
Он открыл глаза.
Над ним был потолок. Каменный, высокий, весь в резьбе. Потолок был красивый. Красота отзывалась в голове болью, как будто каждый завиток резьбы кто-то вбивал в висок молотком.
Он повернул голову.
Рядом, на каменном полу, на подушке, в которой Степан с ужасом опознал алтарное покрывало, спал М'айк. В обнимку с бутылкой. Чуть дальше, в чаше для омовения, свернувшись калачиком, спал Цицерон, в колпаке, и бубенцы на колпаке тихо позвякивали при каждом вдохе. Под скамьёй храпел Эрик. У стены, прямо сидя, с мечом на коленях, спала Лидия, уронив голову на грудь.
У алтаря стоял Квинт. Он не спал. Он стоял очень прямо и смотрел перед собой. На шее у Квинта был венок. Цветочный, свадебный, немного помятый.
Рядом с Квинтом стояла коза.
На шее у козы тоже был венок.
Козу держала за ленту Хульда. Хульда смотрела на Квинта, на козу и на венки с выражением человека, который проснулся и понял, что он на чужой свадьбе свидетель.
Женщина, которая кричала, стояла у входа. Жрица, в длинном платье, с золотыми волосами и белым от гнева лицом.
— ...Храм Дибеллы! — кричала она. — Храм Дибеллы! В Маркарте! Вы понимаете, где вы? Понимаете?
— В Маркарте, — повторил Степан. Голос был не его. Сиплый, сухой, будто он всю ночь пел. Он и пел, вспомнил он вдруг. Что-то про то, что «ой, мороз, мороз». На весь храм. С Эриком. Дуэтом.
Он сел. Голова закружилась. Кто-то подал ему кружку с водой. Он взял не глядя и выпил залпом, и только потом увидел, кто подал.
Хаскилл стоял рядом. Безупречный. В чистом камзоле, свежевыбритый, с листом бумаги в руке. Совершенно трезвый.
— Доброе утро, — сказал Хаскилл.
— Ты... — Степан облизнул губы. — Ты не пил?
— Дворецкие не пьют. Дворецкие наблюдают. — Хаскилл поднял лист. — Я взял на себя смелость составить протокол. На основании личных наблюдений и папки «Отправленные» вашего интерфейса, которую вы ночью несколько раз открывали вслух. Желаете ознакомиться?
— Нет, — сказал Степан.
— Хорошо, — сказал Хаскилл. — Тогда я зачитаю.
* * *
Протокол событий ночи корпоратива почты «Лично в руки». Составлен управляющим делами Хаскиллом.
22:40. Начальник почты перепил кейтеринг. Кейтеринг оказался Сангвином, Принцем Разгула. Начальник почты спросил Принца, уважает ли Принц его, четырнадцать раз. Принц ответил «уважаю» четырнадцать раз. На пятнадцатый раз начальник спросил, уважает ли Принц Квинта. Принц сказал, что не знаком с Квинтом. Начальник сказал: «Так познакомься».