Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 64
— Начальник, — сказала она. — Купили бумагу?
— Купил. И собаку.
Лидия посмотрела на собаку.
— Здравствуйте, — сказал Барбас. — Я Барбас. Говорящий. Ворую колбасу.
Лидия смотрела на него долго. Потом подняла глаза на Степана.
— Это угроза, — сказала она.
— Это сотрудник, — сказал Степан.
Во двор вышли остальные. Квинт с книгой учёта. Хаскилл, который посмотрел на пса и сказал «Ах», с таким выражением, будто встретил старого знакомого, с которым не хотел встречаться. М'айк, который присел перед Барбасом на корточки, долго разглядывал его и сказал:
— М'айк думает, что собаки не говорят.
— М'айк много чего думает, — сказал Барбас. — И всё неправда. Я про тебя слышал.
М'айк просиял.
— Он про М'айка слышал!
Степан стоял посреди двора и смотрел на них. На каджита, на говорящую собаку, на дворецкого Безумного Бога, на хускарла с мечом. Внутри у него сама собой сложилась картинка, которую он совсем не хотел складывать. Деревня. Почтальон. Говорящий пёс. Кот. Кот, который, кажется, тоже хотел корову.
— Простоквашино, — сказал он вслух.
— Что? — спросил Квинт.
— Ничего. Корову не покупаем.
— А кто хотел?
— Пока никто, — сказал Степан. — Но М'айк захочет.
* * *
Ночью Степан не спал. Сидел в конторе над бумагами, считал графики, писал расписки. В час ночи пошёл на кухню за хлебом. Вернулся. Колбасы, которую он оставил на краю стола, не было.
Под столом лежал Барбас и делал вид, что спит.
— Барбас.
Пёс открыл один глаз.
— А, — сказал он. — Это ты. Колбасу принёс?
— Ты её уже съел.
— Это была другая колбаса, — сказал Барбас. — Та, что раньше. А я спрашиваю про ту, что потом.
Степан стоял в дверях с куском хлеба в руке. На кухне он просидел долго: ел, думал, смотрел в окно на тёмное поле. Свеча на столе за это время прогорела на два пальца. Больше часа.
— Ты меня узнал, — сказал он.
— А что тебя узнавать? — Барбас зевнул, широко, во всю пасть. — Ты пахнешь. Я ж говорил. Бумагой, сыром и чем-то, чего тут нет. Лица я и не запоминаю, мне это ни к чему. Я всех по запаху узнаю. Я вон Клавикуса пятнадцать тысяч лет нюхаю, до сих пор помню, чем он пахнет.
— Чем?
— Мелким шрифтом, — сказал Барбас. — Иди спи, начальник. Завтра колбасу купи.
В углу зрения мигнуло новым цветом, которого Степан раньше не видел. Бледно-золотым, как старая латунь.
Имя: 5%.
Вас узнают: вороны, Барбас.
Степан постоял, глядя на эту строку. Потом сел на пол, рядом с псом, прислонившись спиной к ножке стола, и сидел так, пока свеча не догорела.
Глава 27. Корпоратив
Цицерон пришёл на почтовый двор пешком, в шутовском колпаке с бубенцами, с узлом на палке через плечо, и сел на землю прямо в воротах.
— Цицерон уволился! — объявил он двору. Двор не ответил. Гхаруль, который как раз выбегал с сумкой, перепрыгнул через Цицерона и побежал дальше. — Цицерон уволился! — повторил Цицерон громче, для Лидии, которая стояла у ворот с мечом и смотрела на него сверху вниз. — Цицерон больше не Хранитель! Цицерон теперь никто! Как почтальон! Хи-хи!
— Ещё шаг, и я вас в канаву скину, — сказала Лидия.
— Нет-нет-нет! — Цицерон замахал руками, и бубенцы зазвенели. — Цицерон не нападает! Цицерон просит! Цицерон хочет работать! Здесь! На почте!
Степан вышел из конторы на шум и остановился. Он видел этого человека один раз, в коридоре Святилища, бегущим и рыдающим. Сейчас Цицерон не рыдал. Он сидел в воротах, скрестив ноги, и улыбался во весь рот, и глаза у него были совершенно сумасшедшие и совершенно серьёзные одновременно.
— Почему? — спросил Степан.
Улыбка не изменилась, но голос стал тише.
— Матушка, — сказал Цицерон. — Матушка тридцать лет молчит. Цицерон ей пел. Цицерон ей гроб натирал маслом. Цицерон с ней разговаривал каждую ночь, и она молчала. А ты пришёл с бумажкой. — Он ткнул пальцем в Степана. — С бумажкой! И она расписалась! Ладошкой! Цицерон видел! — Голос задрожал. — Цицерон хочет знать, что в бумажке. Цицерон будет учиться. Цицерон будет носить бумажки, пока не поймёт.
— А Астрид вас отпустила?
— Астрид сказала: «Иди». — Цицерон хихикнул. — Астрид сказала: «Иди и не возвращайся». Астрид была рада. Все были рады. Даже Матушка, наверное. Она ничего не сказала. Она никогда ничего не говорит Цицерону.
Степан посмотрел на Хаскилла, вышедшего следом.
— У нас есть вакансия?
Хаскилл подумал. Достал из внутреннего кармана сложенное вчетверо штатное расписание, которое носил с собой всегда, развернул, провёл пальцем по строчкам.
— Есть одна, — сказал он. — «Массовик-затейник». Я внёс её по ошибке, в первый день, когда составлял расписание на основе вашего описания вашего мира. Вы сказали, что в любой приличной организации есть человек, который проводит корпоративы. Я записал. Потом хотел вычеркнуть. Не вычеркнул.
— Почему?
— Предчувствие, — сказал Хаскилл. — У меня бывают предчувствия. Это профессиональное. При Его Безумии без них долго не живут.
Цицерон вскочил.
— Массовик! — закричал он. — Затейник! Цицерон будет массовиком! Цицерон будет затейником! Что такое корпоратив?
— Это праздник, — сказал Степан. — Для сотрудников. Ну, чтобы... отдохнуть. Вместе. Раз в год.
Цицерон замер с поднятыми руками. Потом медленно опустил их.
— Праздник, — сказал он. — Для всех. Вместе. — Глаза у него заблестели. — Цицерон знает праздники. Цицерон устроит праздник. Цицерон устроит такой праздник, что его будут помнить. Все. Даже тебя, почтальон. Хи-хи.
— Меня не будут, — сказал Степан.
— Посмотрим, — сказал Цицерон.
* * *
Повод нашли быстро. Квартал закрыли с прибылью, впервые. Реструктуризация приносила по сто двадцать септимов в неделю, Братство сняло вторую акцию, Мавен пока молчала. Барбас прижился и съел за неделю четыре колбасы, две из них Квинта. Эрик закончил сорок пятый куплет. Повод был.
Цицерон готовился три дня. Он развесил по двору ленты, разноцветные, которые выпросил у Белетора в обмен на обещание не петь у его лавки. Он поставил столы буквой «П». Он написал на доске программу вечера, и программа заняла всю доску, мелким почерком, с пунктами и подпунктами. Пункт четвёртый назывался «Конкурс: кто дольше всех простоит на одной ноге с ведром на голове». Квинт прочитал это, побагровел и стёр.
В день корпоратива, после обеда, к воротам подъехала телега.
На телеге стояли бочки. Много. Тёмные, пузатые, с непонятными клеймами. На облучке сидел человек. Бретонец, лысоватый, с хитрым круглым лицом, в простой, но чистой одежде, похожий на трактирщика или на того, кто трактирщику поставляет.
— Добрый день! — сказал он, спрыгивая. — Я кейтеринг.
— Кто? — спросила Лидия.
— Кейтеринг. Выездное обслуживание. Напитки. — Он похлопал по бочке. — Меня пригласили.
— Кто пригласил?
— Он, — сказал человек и кивнул на Цицерона, который выскочил из конторы с охапкой лент.
Цицерон остановился. Посмотрел на человека. Склонил голову набок.
— Цицерон не приглашал, — сказал он.
— Пригласил, пригласил, — сказал человек добродушно. — Просто не помнит. Это нормально. Меня все приглашают и никто не помнит. Сэм. — Он протянул руку Степану. — Сэм Гевенн. Можно просто Сэм.
Степан пожал руку. Рука была тёплая, мягкая, а пожатие крепкое. От Сэма пахло вином, мёдом, жареным мясом и чем-то сладким, как пахнет праздник за минуту до начала.
Барбас, лежавший у колодца, поднял голову, принюхался. Сел. И смотрел на Сэма, не отводя глаз, очень долго.
— Барбас? — позвал Степан.
— Ничего, — сказал Барбас. — Это так. Знакомый запах. Не обращай внимания. — Он лёг обратно и положил морду на лапы. Глаза не закрыл.
* * *
Вечер начался прилично.
Цицерон вёл. В шутовском колпаке, с жезлом из обёрнутой лентами палки, он вскакивал на стол, объявлял номера, сам смеялся над своими шутками, сам себе аплодировал. Эрик спел все сорок пять куплетов. Гхаруль и Илдари устроили забег вокруг двора, и Гхаруль впервые пришёл первым, потому что Илдари на третьем круге остановилась поговорить с Сигне про ворон. М'айк провёл внеочередной выпуск «Вопросов к М'айку».