Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 63

Он положил на стол свиток. Такой же, кремовый, с золотой каймой.

Степан смотрел на свиток. Хотел. Очень хотел. Так хотел, что у него вспотели ладони, и он вытер их о колени, и пёс под столом лизнул ему пальцы. Тёплым, шершавым языком.

— Читай, — сказал пёс тихо, снизу, так, что слышал только Степан. — Читай до конца. Он всегда в конце.

Степан развернул свиток.

Читал медленно. Всё. Как договор Моры. Как договоры МФО. Предмет договора. Срок. Обязанности сторон. Красиво, понятно, без подвоха. Подвох был в пункте четыре.

«По окончании срока договора Принц присваивает Курьеру имя по своему выбору».

— Присваивает, — сказал Степан вслух.

— Ну да.

— По своему выбору.

— Ну да, — сказал Клавикус. — Хорошее имя. Обещаю.

— Это не моё имя.

— А какая разница? — Клавикус искренне удивился. — Имя есть имя! Вас будут помнить! Ну, будут звать, допустим, Клавикус-младший. Или Вайлович. Хорошо же звучит? Вайлович. Курьер Вайлович. Помнить будут? Будут. Желание исполнено? Исполнено. Всё честно.

— Мне не любое имя нужно, — сказал Степан. — Мне моё нужно.

— Ну, это вы не уточнили.

— Вот поэтому я и читаю до конца, — сказал Степан и свернул свиток.

* * *

Клавикус рассмеялся. Громко, весело, запрокинув голову, так что рожки на шапочке затряслись. Хульда за стойкой уронила кружку.

— Хорош! — сказал Клавикус. — Хорош, хорош! Мора говорил, что вы зануда, но я не думал, что настолько! Ладно. — Он отпил мёду. — Ладно, ладно. Подумайте. Я не тороплю. Предложение в силе. Год. Имя. Ну, может, имя обсудим. Может, разрешу выбрать из трёх.

— Мне собака нужна, — сказал Степан.

Клавикус поперхнулся.

— Что?

— Собака. Вот эта. — Степан кивнул под стол. — Вы её продаёте за пять септимов. Я покупаю. За пять. По объявлению.

— Это не продаётся, — сказал Клавикус. Быстро. Слишком быстро.

— На табличке написано: продаётся.

— Табличка для дураков.

— Табличка — это публичная оферта, — сказал Степан. — Это значит, вы предложили всем. Я согласен. Значит, сделка. Пять септимов. Вот. — Он выложил монеты на стол. Одну за другой. Пять штук.

Клавикус смотрел на монеты. Потом на Степана. Улыбка стояла на месте, но в глазах красные точки разгорелись сильнее.

— Подпишем мой договор, — сказал Клавикус. — Тот, что Белетору давал. Там всё...

— Подпишем мой, — сказал Степан.

Он достал из сумки лист. Обычный, почтовый, с печатью агентства. Написал, не торопясь, своим кривоватым почерком:

Акт приёма-передачи.

Клавикус Вайл передаёт почте «Лично в руки» пса Барбаса за пять септимов. Окончательно. Без права возврата. Стороны претензий друг к другу не имеют.

Подвинул через стол.

Клавикус прочитал. Два раза. Покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Зачем мне это? Без права возврата. Мне это невыгодно. Барбас — мой. Мы вместе пятнадцать тысяч лет. Что я без него? Статуя в пещере.

— Вы его продавали.

— Я его продавал, чтобы вернуть. — Клавикус сказал это просто, как само собой разумеющееся. — Он должен понять, как ему без меня плохо. Неделю у Белетора посидит, всё поймёт, вернётся. Это воспитание.

Под столом пёс фыркнул.

— Это не воспитание, шеф, — сказал пёс. — Это ты меня опять сдать хотел. С душой Белетора в нагрузку.

Клавикус посмотрел вниз. Помолчал. Потом снова на Степана. Что-то соображал. Степан видел, как в его глазах крутятся счёты: туда, сюда, туда. Такое лицо было у Белетора, когда тот решал, давать ли скидку на бумагу.

— Хорошо, — сказал Клавикус. — Хорошо. Я подпишу. Но и вы для меня кое-что сделаете.

— Что?

— Рассмотрите моё предложение. — Клавикус улыбнулся. — Серьёзно. Всерьёз. Не отмахиваясь. Вот прямо при мне. Прочитаете, подумаете, взвесите. Впишите это сюда. В свой акт. И я подпишу.

Степан посмотрел на него. Потом взял перо и дописал внизу:

Начальник почты обязуется рассмотреть предложение Клавикуса Вайла всерьёз, в присутствии Клавикуса Вайла.

Клавикус прочитал. Кивнул. Подписал. Подпись у него была размашистая, яркая, с завитушками, и чернила под ней отливали красным. Степан подписал под ним. Окно в углу зрения мигнуло зелёным.

Документ заверен. Стороны: Клавикус Вайл, «Лично в руки».

— Ну? — сказал Клавикус. Подался вперёд. — Рассматривайте.

Степан взял кремовый свиток. Развернул. И стал рассматривать.

Он рассматривал его всерьёз. Медленно. Вслух. Читал каждый пункт, кивал, хмурился, переспрашивал. Что такое «рассылка»? Сколько адресатов в день? Что значит «желание исполняется в той мере, в какой Принц сочтёт уместным»? Кто определяет уместность? Как оспорить? Клавикус отвечал, сначала охотно, потом всё короче. Хульда за стойкой бросила протирать кружку и слушала. Двое пьяных у очага перестали спорить про Талоса и тоже слушали. Где-то на пункте седьмом, о форс-мажоре, проснулся спавший в углу старик и спросил, что случилось.

На это ушло минут сорок.

Потом Степан свернул свиток, положил его на стол и подвинул обратно.

— Рассмотрел, — сказал он. — Всерьёз. Отказываюсь.

Клавикус смотрел на свиток.

— Как... отказываешься?

— Ну так. Рассмотрел и отказался. Вы же не просили согласиться. Вы просили рассмотреть. — Степан пожал плечами. — Я рассмотрел. Честно. Сорок минут. Хульда свидетель.

— Свидетель, — сказала Хульда из-за стойки.

— И я свидетель! — крикнул старик из угла, хотя ничего не понял.

Клавикус сидел неподвижно. Потом начал смеяться. Сначала тихо, в кулак. Потом громче. Потом так, что затряслись рожки, и камзол, и кольца, и стол, на котором лежали пять септимов.

— Ах ты... — сказал он сквозь смех. — Ах ты... Пятнадцать тысяч лет! Пятнадцать тысяч! Со мной так никто! Со мной — так! Мора говорил! Мора предупреждал! «Он читает до конца»! — Он вытер глаза. — Ладно. Ладно. Ты меня обставил. Признаю. Пёс твой.

Он сгрёб монеты в ладонь, одним движением. Встал. Наклонился и заглянул под стол.

— Барбас, — сказал он. Голос у него стал другой. Тише. Без продавца. — Ну? Пойдёшь?

Пёс смотрел на него из-под стола.

— Пойду, шеф. Я уже пошёл.

— Он тебя будет забывать каждый час. Ты знаешь?

— Он — нет, — сказал пёс. — Это его все забывают. А я не забуду. У меня нюх.

Клавикус постоял. Потом выпрямился, и улыбка вернулась на место, широкая, белая, с золотым зубом.

— Вы ещё захотите, дорогой мой, — сказал он Степану. — Все хотят. Рано или поздно. И тогда приходите. Статуя в пещере. Позор Хемара. Скидка постоянным клиентам.

Он повернулся и пошёл к выходу. На пороге оглянулся.

— Колбасу прячьте, — сказал он. — Он ворует.

И вышел. Дверь за ним хлопнула, и в тот же момент где-то над Вайтраном громыхнуло, коротко, без дождя, и в «Кобыле» запахло серой.

* * *

Барбас вылез из-под стола, отряхнулся и сел перед Степаном.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

— Есть за что. Ты пять септимов заплатил. Он меня за пять продавал. За пять! Я пятнадцать тысяч лет... — Пёс махнул лапой. — Неважно. Обидно просто.

— Почему он тебя продавал на самом деле?

Барбас подумал.

— Сокращение штата, — сказал он. — Оптимизация расходов. Я говорил клиентам правду. Он им говорит: «Вот вам желание», а я сзади: «А вот вам цена». Продажи падали. — Пёс почесал ухо задней лапой. — Он меня вернуть хотел. Он всегда хочет вернуть. Без меня он слабее. Я ему нужен. Только чтобы молчал. Он хотел, чтобы я полежал у Белетора неделю, понял, как мне без него плохо, и вернулся тихий. Без правды.

— А ты почему не вернулся?

— А я пахну, — сказал Барбас. — Ну, то есть ты пахнешь. Ты мне подходишь. Ты тоже говоришь людям, сколько они должны.

* * *

На почтовый двор они пришли к вечеру. Лидия стояла у ворот с мечом и встретила их, как встречала всегда, хмурым взглядом из-под бровей.

— Кто вы? — спросила она.

Она смотрела ему в лицо, и он видел, что лица она не узнаёт. Прошло больше часа с тех пор, как он уехал за бумагой. Она смотрела на его лицо, ничего там не находила, потом опустила взгляд на знак и прочитала, и лицо у неё смягчилось.