Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 62

Сквозь толпу, работая локтями, протиснулся Белетор. Он, видимо, услышал шум из своей лавки и не смог пропустить мимо ушей слово «пять септимов». Встал перед прилавком, уперев руки в бока.

— Говорящая, значит, — сказал Белетор. — А ну, скажи ещё что-нибудь.

Пёс посмотрел на Белетора. Долгим взглядом. С ног до головы.

— Белетор, — сказал пёс. — Бретонец. Держит лавку у ворот. Третий год продаёт табурет со сломанной ножкой как «антикварный». Разбавляет мёд водой из колодца, вот из этого. По четвергам. Сестру продал бы, говорил это вслух четыре раза, один раз — сестре.

Толпа засмеялась. Белетор покраснел. Потом посмотрел на продавца.

— А почему так дёшево? — спросил он.

Продавец развёл руками, золотой зуб сверкнул.

— Да врёт он всё, — сказал продавец.

— Не вру, — сказал пёс. — Мне нельзя. Я его совесть. Он меня за это и продаёт.

* * *

Толпа после этого только выросла. Скайрим любит, когда кто-то кого-то разоблачает при всех, особенно если это делает собака.

Продавец не смутился ни на секунду. Он развернул на прилавке свиток, гладкий, кремовый, с золотой каймой, и протянул Белетору перо.

— Не слушайте его, добрый господин. Старый, ворчит. А вы, я вижу, человек деловой, понимаете в товаре. Пять септимов — и он ваш. Вот договор, всё честно, всё по закону. Подпишите вот здесь.

Белетор взял перо. Степан, стоявший за его плечом, прочитал свиток быстрее, чем Белетор нашёл, куда ставить подпись. Привычка. Два года в «Деньгах Сразу» научили его читать договоры через плечо, вверх ногами и в отражении в стекле.

Договор был короткий и красивый. «Продавец передаёт Покупателю пса, именуемого Барбас, за плату в пять септимов». Потом шёл абзац про то, что пёс здоров и привит, хотя слова «привит» в Скайриме Степан ни разу не слышал. А в самом низу, под строкой для подписи, совсем мелко:

«Покупатель обязуется вернуть пса Продавцу по первому требованию. При невозврате душа Покупателя переходит в собственность Продавца в счёт неустойки».

— Белетор, — сказал Степан. — Не подписывай.

Белетор обернулся. Посмотрел на Степана, потом на знак у него на груди.

— Почта, — сказал он. — Чего тебе?

— Посмотри, что там внизу написано. Мелко. Про душу.

Белетор наклонился. Прочитал, шевеля губами.

— Душу, — сказал он. — Ну. Так она в залоге будет только, если я пса не отдам. А я отдам. По первому требованию. Вот он придёт, скажет «отдай», я и отдам. А пять септимов — мои. Ну и говорящая собака неделю у меня в лавке посидит, народ привлечёт. — Он задумался. — Нормальная сделка.

— Он не придёт через неделю, — сказал пёс. — Он придёт, когда ты пса потеряешь. Или когда пёс сбежит. Или когда пёс умрёт. А собаки, они знаешь как. Живут и умирают. Тогда отдать будет нечего. И он заберёт душу. Это у него называется «программа лояльности».

Продавец улыбался. Улыбка у него не менялась вообще.

— Врёт он всё, — повторил продавец.

Пёс не стал спорить. Он вдруг поднял морду. Нос у него задвигался, чёрный, мокрый, сморщенный. Пёс принюхивался. Сначала к Белетору. Потом мимо Белетора. К Степану.

Встал. Спрыгнул с подушки. Подошёл, мягко, тяжело, обнюхал сапоги, колени, сумку, руку.

— Ты чем пахнешь? — спросил пёс.

— Бумагой, — сказал Степан. — Наверное.

— Бумагой, — согласился пёс. — Апокрифом. Сыром. Каджитом. Хускарлом, она у тебя злая, но хорошая. И ещё... — Он снова сунул нос Степану в ладонь, глубоко, долго. — Ещё чем-то, чего здесь нет. Нигде нет. Ни в Нирне, ни в Обливионе. Я пятнадцать тысяч лет нюхаю. Такого нет.

— Это бензин, наверное, — сказал Степан. — Или метро. Не знаю. Оно, может, въелось.

Пёс сел у его ног. Посмотрел на продавца.

— Шеф, — сказал он. — Я хочу уйти к нему.

* * *

Продавец перестал улыбаться ровно на одно мгновение. Потом улыбнулся снова, ещё шире, ещё белее, и Степан почувствовал холодок в затылке. Такой бывал у него в первые месяцы на коллекторской работе, когда должник вдруг начинал вести себя слишком вежливо.

— Пёс не выбирает, — сказал продавец. Мягко.

— Пёс, — сказал пёс, — уже выбрал.

Продавец посмотрел на Степана. Внимательно, сверху вниз, задержавшись на знаке. Глаза у продавца были странные: маленькие, весёлые, и в глубине каждого, если присмотреться, тлела красная точка, как угли в погасшем костре.

— Начальник почты, — прочитал он. — Ну конечно. Ну конечно! — Он хлопнул в ладоши, кольца звякнули. — Курьер. Тот самый. Я ведь вас искал, дорогой мой. Я неделю торчу на этом рынке с этой собакой, а вы ходите мимо. Мимо! Каждый день! За бумагой!

— Вы меня искали?

— Ну а кого ещё? Кого ещё, скажите мне, может искать Клавикус Вайл, Принц Желаний и Сделок, в такой дыре, как Вайтран?

Белетор уронил перо.

Толпа зашумела. Кто-то сзади сказал «даэдра», кто-то сказал «опять», а торговка рыбой схватила своего мальчишку за шиворот и потащила прочь.

Степан не двинулся. Он стоял и думал о том, что за три месяца в Скайриме у него уже было два принца даэдра. Один давал ему работу, другой давал ему дворецкого. Это был третий. И третий, судя по всему, тоже чего-то хотел.

Где-то в глубине головы, гнусаво, совершенно не к месту, ожил знакомый голос. «Это я, почтальон Печкин. Принёс заметку про вашу собаку».

— Пройдёмте, — сказал Клавикус Вайл. — Поговорим как деловые люди. У меня к вам предложение.

* * *

Говорили в «Гарцующей кобыле», в дальнем углу. Хульда принесла мёд и, поставив его на стол, долго смотрела на Клавикуса, на его камзол, на рожки. Потом вернулась за стойку и стала протирать одну кружку очень долго.

Пёс лёг под стол, у ног Степана.

— Я исполняю желания, — начал Клавикус. Он говорил быстро, весело, напористо, и каждое предложение у него звучало как последнее, самое выгодное, только сегодня. — Это моя сфера. Желание — сделка. Сделка — желание. Смертные меня любят. Но вот беда! — Он развёл руками. — Сфера сужается. Конкуренция. Шеогорат. Мора, вы его знаете, со своими книжками. Азура со своими пророчествами. А у меня что? Статуя в пещере. Кто туда пойдёт? Кто вообще знает, где эта пещера? Нужен новый канал. Понимаете?

— Не очень.

— Доставка! — Клавикус постучал по столу. — Вы приносите людям письма. По имени. Лично. Это же гениально. Это же прямой канал! А теперь представьте. Вы приносите человеку не письмо. Вы приносите человеку моё предложение. Лично ему. «Уважаемый Йон Сын Битвы! Вам одобрено желание!» «Уважаемая Карлотта! Только сегодня — исполнение без предоплаты!» Каждому, кто хоть раз чего-нибудь хотел. А хотят все, дорогой мой. Все.

Степан молчал. Он слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то очень знакомое и очень противное. Телефон, который вибрирует на тумбочке в семь утра. «Вам одобрен кредит до пятисот тысяч». «Только сегодня ставка ноль процентов». «Уважаемый Степан Курочкин, ваша заявка предварительно одобрена».

— Это спам, — сказал он.

— Что?

— Спам. Ну, это... Рассылка. Навязчивая. Её никто не просит, а она идёт. — Степан отодвинул мёд. — У нас этим половина интернета занимается. Я сам такие смс отправлял. Пачками. «Вам одобрено». Знаете, сколько человек на них велось? Мало. Но хватало.

— Вот! — Клавикус просиял. — Вот видите! Вы профессионал! Вы понимаете! Мало, но хватает! А мне больше и не надо!

— Нет, — сказал Степан.

Клавикус не изменился в лице. Улыбка у него, похоже, вообще никогда не менялась.

— Вы ещё не слышали, сколько я плачу.

— Не надо.

— Я плачу, — сказал Клавикус, наклоняясь через стол, и голос у него стал тихий, почти ласковый, — желанием. Одним. Вашим. Любым. Я ведь знаю, чего вы хотите, дорогой мой. Это знает весь Обливион. Мора об этом всем рассказал, он не умеет держать язык за щупальцами. Вам нужно имя.

Степан застыл.

Под столом пёс шевельнулся. Ткнулся мордой Степану в колено.

— Подпишите со мной договор на год, — сказал Клавикус. — Год рассылки. И у вас будет имя. Сразу. Завтра утром проснётесь, и вас будут помнить. Хульда будет помнить. Хускарл ваша. Все. Разве не этого вы хотите?