Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 61

— Ты его уже прикладывал. Он встал.

— Значит, ещё раз. Пока не надоест.

— Кому?

Арнбьорн подумал.

— Ему, — сказал он, но не очень уверенно.

* * *

Акции Астрид не сняла.

Это было дело принципа. Тёмное Братство не снимает ничего, потому что ему велел какой-то человек без лица с бумажкой. Если она сняла бы акции сейчас, через месяц он пришёл бы снова и велел что-нибудь ещё. А через год Братство носило бы ему письма.

Назир молча вычеркнул из рассылки третий лист, с рассрочкой. Без её разрешения. Астрид сделала вид, что не заметила. Первые два остались висеть на столбах.

Он пришёл через четыре дня.

Бабетта была на страже у Двери. Бабетта всегда вызывалась на ночную стражу, ей так было удобнее. Она прибежала в главный зал на рассвете, когда все ещё спали, кроме Цицерона, который никогда не спал, и Астрид, которая проснулась от её шагов.

— Он там, — сказала Бабетта. Шёпотом, с горящими глазами. — У Двери. Снаружи. Пешком пришёл.

— Пешком?

— Пешком. По тропинке. Через болото. Ноги мокрые. Я в щёлку видела.

Астрид встала. Накинула плащ. Пошла к Двери. За ней, почуяв, пошёл Арнбьорн. За Арнбьорном — Назир, с гроссбухом, потому что не умел без гроссбуха. За ними, вприпрыжку, хихикая и прикладывая палец к губам, — Цицерон.

Чёрная Дверь стояла в конце короткого коридора. Тяжёлая, старая, с черепом в центре и щупальцами по краям, тёмная, как вода в колодце. Изнутри она открывалась от одного прикосновения. Снаружи — только по паролю.

Они встали в коридоре и стали слушать.

Голос Двери был тихий, низкий, бесполый, и шёл как будто отовсюду сразу. Астрид слышала его сотни раз. Каждый новичок, приходивший в Фолкритское Святилище, стоял перед этой Дверью и слышал этот вопрос, и каждый отвечал одно и то же, и Дверь открывалась.

— Что есть жизнь?

Тишина.

Потом с той стороны раздался знакомый хрипловатый голос:

— Распишитесь.

Тишина стала другой. Плотнее.

— Что есть жизнь? — повторила Дверь.

— Распишитесь, говорю, — терпеливо сказал голос. — Вот тут. Получение. Я ж не просто так пришёл, я с письмом.

— Что. Есть. Жизнь.

— Слушайте, — сказал голос. — Я понимаю. Вы спрашиваете. Сколько лет вы спрашиваете? Сто? Пятьсот? И все вам отвечают одно и то же. Одно и то же слово, каждый раз, и вы открываете. И никто никогда вам ничего не принёс. Никто вам ни разу не сказал «здравствуйте». Здравствуйте. Вот письмо. Мне его надо передать внутрь. Адресата я не знаю, у адресата нет имени. Поэтому я к вам и пришёл. Распишитесь, пожалуйста. Вот тут.

Дверь молчала очень долго.

Цицерон перестал хихикать. Он стоял у стены, прижав ладони к щекам, и глаза у него стали круглые и совершенно серьёзные.

Потом что-то тихо зашуршало. С той стороны, по бумаге. Как будто по листу провели ладонью.

И Дверь открылась.

* * *

Он стоял на пороге, в мокрых по колено штанах, с сумкой через плечо, и держал в руке лист. На листе, внизу, под ровными строчками, чернел отпечаток маленькой ладони с растопыренными пальцами. Тёмный, влажный, как болотная вода, на чернила он не походил.

Такой же, как на их листах.

— Она расписалась, — сказал гость. Голос у него был удивлённый. — Честно. Я не думал, что получится.

— МАТУШКА! — закричал Цицерон так, что с потолка посыпалась пыль. — Матушка расписалась! За почтальона! За какого-то почтальона! А Цицерону — ни слова! Девять дней! Цицерон ей пел, Цицерон ей гроб натирал, Цицерон ей колыбельные! А она — ему! Ему! — Он схватился за голову и побежал по коридору обратно в зал, громко рыдая и смеясь одновременно.

Все посмотрели ему вслед. Гость посмотрел тоже.

— Это кто? — спросил он.

— Хранитель, — сказала Астрид.

— Ага, — сказал гость. — Понятно. — Хотя видно было, что ничего ему не понятно.

— Что за письмо? — спросила Астрид.

Он протянул ей лист. Тот, что был под расписанным. Сложенный вчетверо, надписанный детским почерком, кривыми буквами, с кляксой.

«ТОМУ КТО УБИЛ ПАПУ».

— Дочь Бранда, — сказал гость. — Ей одиннадцать. Она написала сама. Принесла к нам на двор. Спросила, можно ли так отправить. Я сказал — нельзя, имени нет. Она сказала — тогда отнесите туда, где он живёт. Я не читал. Я не читаю чужие.

Астрид взяла письмо. Повертела. Хотела сказать, что это сентиментальная чушь, что Тёмное Братство не принимает почту, что она сейчас сожжёт этот лист в жаровне на его глазах.

— Визара, — сказала она вместо этого. Не оборачиваясь. Она знала, что он стоит за её спиной. Он проснулся, когда закричал Цицерон, и пришёл, как пришли все.

Визара шагнул вперёд. Взял письмо. Не развернул. Посмотрел на кривые буквы. Потом убрал его под нагрудник, туда, где уже лежала расписка о частичном погашении.

Гость кивнул. Повернулся и пошёл по тропинке обратно, в туман, к болоту, шлёпая мокрыми сапогами.

— Почтальон! — окликнула его Астрид.

Он обернулся.

— Мы сняли третий лист.

— Я видел, — сказал он. — Спасибо. Двух других тоже снимите. — И, подумав: — Пожалуйста.

Он ушёл. Дверь закрылась сама, мягко, без звука.

Астрид стояла в коридоре. Арнбьорн сопел рядом. Бабетта задумчиво грызла ноготь. Назир что-то считал в гроссбухе, шевеля губами.

— Назир, — сказала Астрид.

— Да?

— Акцию со второй смертью тоже сними.

Назир поднял голову.

— А скидку пенсионерам?

Астрид посмотрела на Дверь. На внутренней стороне, у самой щели, остался тёмный влажный след маленькой ладони, и он не высыхал. Из главного зала доносились рыдания Цицерона и стук его кулаков по крышке гроба.

— Пока оставь, — сказала она.

Глава 26. Барбас

На рынке Вайтрана продавали собаку.

Степан заметил это не сразу. Он шёл от Белетора, у которого полчаса выбивал скидку на бумагу, и думал о бумаге. Бумаги уходило много. Реструктуризация ела её так, как не ели никакие уведомления: каждый график в трёх экземплярах, каждая расписка в двух, плюс копия для Квинта, плюс копия для Хаскилла, потому что Хаскилл сказал, что если копии нет, значит, документа не было, и спорить с ним было бесполезно. Белетор скидку дал. Маленькую. С таким лицом, будто отрезал от себя кусок.

У колодца стояла толпа. Человек двадцать. Над головами торчала табличка на шесте, написанная яркой краской, жёлтым по красному:

«ГОВОРЯЩАЯ СОБАКА. 5 СЕПТИМОВ. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ».

Степан подошёл ближе.

У колодца стоял прилавок, обтянутый бархатом, и за прилавком стоял продавец. Невысокий, полный, румяный, в камзоле такого яркого красно-жёлтого цвета, что от него слезились глаза, и в шапочке с двумя загнутыми рожками, как у шута. На каждом пальце у продавца было кольцо. Улыбка у продавца была широкая и белая, и одного зуба в ней не хватало, а на его месте блестел золотой.

У ног продавца, на бархатной подушке, сидел пёс.

Пёс был большой, рыжевато-серый, с седой мордой и такими усталыми глазами, какие бывают у собак, которые видели всё. Он сидел очень прямо и смотрел на толпу без всякого интереса.

— Подходите, подходите! — пел продавец. — Уникальное предложение! Эксклюзив! Говорящая собака, единственная в Тамриэле! Умная! Преданная! Старинной породы! Всего пять септимов! Только сегодня! Завтра — дороже!

— А чего он молчит? — крикнули из толпы.

— Скромный, — сказал продавец и чуть толкнул пса носком туфли. — Скажи что-нибудь, дружок. Покажи товар лицом.

Пёс вздохнул. Тяжело, по-стариковски.

— Здравствуйте, — сказал он.

Толпа ахнула. Кто-то отшатнулся. Кто-то схватился за амулет Талоса. Мальчишка в переднем ряду сел на мостовую.

Голос у пса был низкий, сиплый, человеческий, с ленцой. Голос пожилого мужчины, который всю жизнь работал в хорошем месте и под конец понял, что место было так себе.

— Он говорит! — ахнула торговка рыбой.

— Говорю, — подтвердил пёс. — И очень много. За это меня и продают.