Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 60

Габриэлла скользнула к нему сбоку, лениво, почти скучая, и коснулась его щеки пальцами. На пальцах блестело. Гость дёрнулся, захрипел, побелел, упал на колено. Посидел. Встал. Вытер щёку рукавом.

— Это яд был? — спросил он.

— Это был очень хороший яд, — сказала Габриэлла. Голос у неё был обиженный. — Я его три недели варила.

— Чувствуется, — сказал гость. — Горько. Так вот, Назир. А надо считать ещё Рорикстед и Айварстед, там тоже ваши листы висели...

Фестус Крекс поднял руку. С пальцев у старика сорвалась молния, толстая, ветвистая, с треском, от которого у Астрид заныли зубы. Молния ударила гостя в грудь. Его отбросило к стене. Он сполз по ней. Упал на колено. Дымился.

Посидел. Встал. Отряхнул куртку. Куртка была прожжена на груди, и знак почернел, но буквы на нём читались.

— В моё время, — сказал Фестус дрожащим от возмущения голосом, — от такой молнии падали и больше не вставали. В моё время уважали стихии!

— Извините, — сказал гость. Голос у него сел. — Я не нарочно. Я так устроен. — Он закашлялся. — Назир, у вас там ещё в Айварстеде...

Арнбьорн зарычал. Шагнул вперёд, перехватил топор и ударил сверху, со всего плеча, как рубят дрова. Гость упал на колено ещё до того, как топор его коснулся, просто от страха. Потом топор коснулся. Потом гость встал.

На этот раз он поднимался дольше. Держась за стол. Держась за край гроссбуха, который Назир так и не выпустил из рук. Он был бледный, мокрый, с прокушенной губой. И он улыбнулся. Кривовато, через силу.

— Знаете, — сказал он, — у меня на прошлой работе тоже так было. Я к людям приходил, а они меня били. Только там бил я. Ну, то есть... Я долги собирал. — Он вытер губу. — Неважно.

Бабетта стояла у двери и смотрела. Потом подошла поближе. Посмотрела на гостя снизу вверх. Принюхалась.

— Бабетта, — сказала Астрид.

— Я не буду, — сказала Бабетта. — Я клиентов не кусаю. Даже чужих. Это плохо для дела.

— Он не клиент, — сказала Астрид.

— Всё равно не буду. От него пахнет бумагой и чужими долгами. — Бабетта сморщила нос. — Это кровь бухгалтера. У Назира такая же. Я однажды попробовала. Неделю потом считала овец, чтобы уснуть.

Назир посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты меня кусала?

— Ты спал, — сказала Бабетта. — Это не считается.

— Хватит, — сказала Астрид.

Все замерли. Арнбьорн опустил топор. Визара убрал клинок. Габриэлла облизнула пальцы, вспомнила, что на них яд, и вытерла о подол. Фестус ворчал себе под нос что-то про стихии и про молодёжь.

— Хватит, — повторила Астрид. — Он мне пол испачкает.

Гость посмотрел на пол. Пол был чистый.

— Я аккуратно, — сказал он.

* * *

Стул ему дали в конце концов. Астрид сама подвинула. Он сел, долго устраивался, потом положил сумку на колени и достал из неё бумаги. Много бумаг.

— Давайте я сразу скажу, зачем пришёл, — сказал он. — Чтобы не тянуть. Вы торгуете похмельем.

— Мы торгуем смертью, — сказала Астрид.

— Это вы так думаете. — Он разложил листы на столе. Это были их листы. Все три. С ладонью. — Вот. «Вторая — бесплатно». Кто это берёт? Кто по-настоящему хочет чужой смерти, тот и без акции закажет. Он годами ходит и думает. Он алтарь делает с сердцем. Он ваш клиент. А это... — Он постучал пальцем по «Вторая — бесплатно». — Это на пьяных. На злых. Пришёл из таверны, на столбе лист, а у тебя сосед не отдаёт пятнадцать септимов, и тёща в Вайтране, и вторая — бесплатно. Он ночью строит алтарь из свиного сердца, а утром просыпается и думает: что я сделал. А уже всё.

— Это его проблемы, — сказала Габриэлла.

— Это ваши проблемы, — сказал гость. — Он к вам больше не придёт. Никогда. Он придёт ко мне. Утром. За графиком на второго должника. Я разговаривал с одним таким. Хозяин лесопилки. Хороший мужик. Жалеет. Вы, Назир, потеряли сорок процентов, потому что продавали тем, кто зол вечером. А утром они приходят ко мне. И утром их больше.

Назир смотрел на листы. Астрид видела, что он считает. Губы у него шевелились.

— Он прав, — сказал Назир наконец. Нехотя.

— Назир.

— Прости, Астрид. В бухгалтерии нельзя писать нечестно.

Астрид села напротив. Положила кинжал на стол, рядом с листами, рукоятью к себе. Посмотрела на гостя. Лицо снова соскользнуло. Знак остался.

— Чего ты хочешь, почтальон?

— Чтобы вы сняли акции.

— И всё?

— И всё. — Он пожал плечами. — Работайте как раньше. Сердце, алтарь, ритуал. Я не против. Ну, против, конечно, но это я так, для себя. В чужие дела я не лезу.

— А если не снимем?

Гость не ответил сразу. Он полез в сумку и достал ещё один лист. Маленький. Сложенный пополам. Аккуратно разгладил его ладонью на столе.

— Кто из вас ходил к Бранду? — спросил он. — Плотник. Фолкрит. Две недели назад.

Никто не ответил.

— Мне не нужно, чтобы вы признавались, — сказал гость. — Мне просто надо знать, кому это отдать.

Долго никто не шевелился. Астрид чувствовала, как напряглись все, кто стоял за её спиной. Она не обернулась. Она знала, кто ходил к Бранду. Она сама подписывала распределение.

— Я, — сказал Визара.

Гость повернулся к нему. Протянул лист.

— Это расписка, — сказал он. — О частичном погашении. Он нам двенадцать септимов принёс. В счёт сорока. Пешком из Фолкрита пришёл. Я её не успел вручить. Он умер раньше.

Визара не взял.

— Это не моё дело, — сказал он тихо.

— Я знаю. Это моё. Я её не вручил. — Гость положил расписку на край стола, у самой руки Визары. — Не надо брать. Просто пусть лежит у вас. Где-нибудь.

Визара смотрел на лист. Астрид смотрела на Визару. Визара был лучшим, кто у неё был, лучшим во всём Братстве, лучшим за последние сто лет, может быть. Он никогда не смотрел на лист бумаги так долго.

— Нам нужен курьер, — сказала Астрид. Громко. Резко. Чтобы прервать это.

Гость моргнул.

— Чего?

— Курьер. — Астрид наклонилась вперёд. — Подумай. Перед исполнением мы бы отправляли уведомление. Объекту. «Вам заказ. Ожидайте». Клиентам это понравится. Им всегда хочется, чтобы тот знал. Ты бы ходил к ним с бумагой, они бы расписывались, а потом приходили бы мы. Двести септимов за уведомление. Триста.

— Нет, — сказал гость.

— Пятьсот.

— Нет.

— Почему?

Он подумал. Видно было, что он честно ищет ответ, и что ответ у него есть, но он не очень умеет его говорить.

— Потому что я тогда буду, как вы, — сказал он. — Только с бумажкой. А я и так уже был. На прошлой работе. Хватит.

Он встал. Сложил свои бумаги обратно в сумку, всё, кроме трёх листов Братства, которые оставил на столе, и расписки, которая лежала у руки Визары.

— Мне пора, — сказал он. — У меня хускарл волнуется.

— Ты отсюда не выйдешь, — сказал Арнбьорн.

— Выйду, — сказал гость. — Я всегда выхожу. Мне только письмо нужно.

Он достал ещё один лист, совсем маленький, и что-то на нём написал, быстро, прямо на колене. Астрид увидела краем глаза: «Лидии. Я в порядке. Меня тут убили четыре раза. Ужинать буду».

— Подожди, — сказала Астрид.

Он поднял голову.

— Ты придёшь снова?

— Если вы не снимете акции, — сказал он, — приду.

— Через Чёрную Дверь ты не пройдёшь. Она спрашивает пароль. Пароль знаем только мы.

— А я вежливо попрошу, — сказал гость и исчез.

Пламя в жаровне снова дрогнуло.

Назир стоял с письмом в руке. С тем, первым. Он наконец развернул его и прочитал вслух, потому что не знал, что ещё делать.

— «Назир. Давайте посчитаем».

* * *

Через час Астрид не помнила его лица. Она пыталась. Сидела у жаровни и вспоминала: щетина, усталые глаза, рост средний, голос хрипловатый. Слова собирались, а лицо из них не собиралось. Помнила знак. Помнила, как он падал на колено. Помнила, как Визара смотрел на расписку.

Арнбьорн лёг рядом, тяжёлый, тёплый, пахнущий псиной.

— Он придёт, — сказала Астрид.

— Пусть приходит, — пробурчал Арнбьорн. — Я его ещё раз топором приложу.