Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 56

— Зачеркнул. И Мора всё равно подписал, я сам удивился.

Мирак убрал руку.

— Мне было двадцать три года, — сказал он. — Я был жрецом. Мне дали Слова. Сразу три. Я выучил их за одну ночь, и драконы, которым я служил, вдруг стали служить мне. Срок был написан мелко. В самом конце. Под подписью. Я подписал, потом прочитал.

— Так нельзя, — сказал Степан. — Сначала читать.

— Теперь я знаю.

Мирак снова посмотрел на договор. На самый низ. Там, под основным текстом, под подписями, теснились три пункта мелкого шрифта. Кириллицей. Буквы, которых в Нирне никто не знал.

— Это что? — спросил он.

— Мелкий шрифт.

— Что в нём?

Степан закрыл окно. Договор погас и исчез.

— Не скажу, — сказал он.

— Мора велел тебе молчать.

— Мора велел мне ничего не обещать. Про молчать — это я сам.

Маска смотрела на него. Где-то в прорезях, в темноте, что-то сдвинулось. Степан не смог бы сказать, что именно. Как если бы человек за дверью перестал орать и вдруг прислушался.

— Хорошо, — сказал Мирак. — Тогда возьми письмо.

Вот оно, подумал Степан. Почти ничего.

— Какое?

Мирак вытянул руку над пустотой, и с неба к нему спустилась страница. Пустая, желтоватая, с обтрёпанным краем. Он положил её на колено и начал писать. Тем же пером, чёрным с зелёным отблеском. На этот раз буквами, обычными, старыми нордскими, угловатыми. Писал долго. Степан стоял рядом и не смотрел. Читать чужие письма было нельзя.

Потом Мирак сложил страницу и протянул.

— На Солстейм, — сказал он.

— Солстейм — это где?

— Остров. За морем, к востоку от Виндхельма. Тебя там никто не ждёт. Меня там когда-то ждали.

Степан взял письмо. Посмотрел на надпись снаружи. Угловатые буквы, выведенные с нажимом: «Солстейм. Тем, кто помнит Мирака».

— Это не адрес, — сказал он.

— Это адрес.

— Это не адрес, — повторил Степан мягче. — Мне нужно имя. Я не могу доставить «тем, кто помнит». Я могу доставить Ивану, Петру, Торальду, кому угодно, но по имени. — Он открыл окно, на всякий случай, и вписал. Окно подумало.

Адресат не определён. Совпадений: 0.

Степан закрыл.

— Ноль совпадений, — сказал он.

— Это плохо?

— Это значит, что такого адресата нет. Либо адрес неправильный, либо... — Он не договорил.

— Договори.

— Либо никто не помнит, — сказал Степан.

Мирак сидел на краю башни и смотрел в туман. Ветра здесь не было, но бахрома на его мантии шевелилась сама.

— Дай мне имена, — сказал Степан. — Кого-нибудь. Кто там жил. Кто вас знал. Жрец, воин, слуга, кто угодно. Мне хватит одного.

— Был жрец, — сказал Мирак. — Мой. Старший. Он вёл службы в храме на вершине. У него был голос... — Он замолчал. — Голос, как...

Степан ждал.

— Не помню, — сказал Мирак. — Голоса не помню. Имени тоже. Был воин. Женщина. Она защищала ворота, когда пришли другие жрецы. У неё был шрам. Здесь. — Он коснулся маски, там, где у человека была бы щека. — Имени не помню. Была... — Он замолчал совсем.

— Вы забыли, — сказал Степан.

— Я отдал. — Мирак повернул маску к нему. — Мора платит знанием. И берёт знанием. Одно Слово — одно имя. Я учил Слова четыре тысячи лет. Сам посчитай, сколько имён ушло.

Степан ничего не сказал. В углу зрения, сам по себе, без его нажатия, открылся список папок. «Входящие». «Отправленные». «Черновики (1)». Жёлтая полоса. Длинное тире.

Он открыл «Черновики» и положил туда письмо Мирака. Окно приняло его. Теперь там было два документа. Две жёлтые полосы. Два длинных тире.

— Не доставлено? — спросил Мирак.

— Отложено, — сказал Степан. — До выяснения адресата. Я не обещаю, — добавил он быстро. — Я ничего не обещаю. Я его просто взял. Вдруг кто-нибудь вспомнит.

— Вспомнят, — сказал Мирак, и голос у него стал другой. Спокойный. Почти довольный. — Скоро. Там построят. Мне построят. Мне не нужны старые имена. Будут новые.

— Кто построит?

Мирак не ответил.

* * *

Солнца в Апокрифе не было, но Степан вдруг почувствовал, что очень устал, как устают к вечеру. Он закинул сумку на плечо.

— Мне пора, — сказал он.

— Отсюда не уходят, — сказал Мирак. — Я пробовал четыре тысячи лет.

— Ну, я попробую.

Он достал из внутреннего кармана куртки письмо. Сложенное вчетверо, с надписью «РУНЕ. ЛИЧНО В РУКИ». Мирак смотрел на письмо. Степан чувствовал этот взгляд через маску, тяжёлый, как ладонь на плече.

— Девочке? — спросил Мирак.

— Ей. В Рифтен, в приют. Она мне первая написала.

Он открыл окно. Вписал. Окно сразу стало зелёным: «Адресат найден. Руна. Рифтен».

Он нажал.

Мир начал останавливаться. Страницы в небе замедлились. Звук ушёл. Степан почувствовал, как его тянет, как всегда, мягко, за пупок, через всё, что лежит между ним и адресатом...

И тут Мирак протянул руку.

Медленно, в густеющем воздухе, как в воде. Но протянул. Пальцы в перчатке шли к его ладони. К руке, в которой не было письма. Пустой, свободной, открытой.

Сопровождающий, подумал Степан. Если за руку — значит, сопровождающий.

Он отдёрнул руку.

Пальцы Мирака сомкнулись в двух сантиметрах от его запястья. На пустом воздухе. Степан успел увидеть, как маска чуть наклонилась, будто Мирак разглядывал собственную ладонь. Потом Апокриф пропал.

* * *

В рифтенском приюте пахло кашей и сыростью. В спальне стояли двенадцать кроватей в два ряда, и почти на всех спали дети. Руна не спала. Она сидела на кровати у окна, подтянув колени к подбородку, и смотрела на канал.

Степан появился прямо перед ней. Из носа у него снова текло. Рукав куртки был холодный, как будто его подержали в сугробе, и на ткани, около запястья, проступили пять тёмных пятен, похожих на чернильные отпечатки пальцев.

Руна посмотрела на него без испуга. Потом на знак.

— Дядя Почта, — прочитала она шёпотом.

— Тебе, — сказал Степан и протянул письмо. — Лично в руки.

Руна взяла. Развернула. Шевеля губами, прочитала. Дошла до места про «Я», которая смотрит назад, нахмурилась. Дошла до налогов.

— Жалко, — сказала она.

— Жалко, — согласился Степан.

— А вы где были? У вас кровь.

— На работе.

— Далеко ходили?

— Очень, — сказал Степан. — Вниз, глубже любого колодца.

Руна подумала.

— А там тоже пишут письма?

— Пишут. Только адреса не помнят.

— Как вы, — сказала Руна. Сказала просто, будто это было очевидно, как то, что на канале вода.

Степан посмотрел на неё. Потом сел на край соседней пустой кровати, потому что ноги вдруг перестали держать.

— Ты спи, — сказал он. — Мне ещё обратно надо, в Вайтран.

— А вы мне ещё напишете?

— Сначала ты. Почта так работает.

— Я помню, — сказала Руна и легла, и сунула письмо под подушку, и почти сразу закрыла глаза.

Степан посидел ещё немного. Потом закатал рукав. На запястье, там, где пальцы Мирака не дотянулись, кожа была холодная и чуть синеватая, как после долгого стояния на морозе без перчаток.

Он открыл окно, чтобы вписать «Вайтран, почтовый двор», и машинально глянул на папки. «Черновики (2)». Две жёлтые полосы. Два тире.

Глава 24. Конкурент

В понедельник на почтовом дворе стояла очередь из трёх должников, и все трое пришли объяснить, почему не заплатят.

Первым был норд. Широкий, седой, с синей перевязью Братьев Бури через плечо и таким видом, будто он пришёл не к столу Квинта, а на переговоры с Империей. Должен он был Белетору сто двадцать септимов за щит, сапоги и «прочее, по списку», и уведомление от агентства получил неделю назад.

— Платить не буду, — сказал он, положив кулак на стол. — Белетор — имперский прихвостень. Торгует с Солитьюдом. Платить имперскому прихвостню — значит кормить Империю. А Империя запретила Талоса. Значит, если я плачу Белетору, я плачу против Талоса. — Он подумал. — Это ересь.

— Записал, — сказал Квинт, не поднимая головы. — «Причина: Талос». Следующий.