Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 53

Мавен поймала Степана на выходе. Одна. Без стражи. Взяла за рукав — несильно, но так, что он остановился.

— Ты, — сказала она.

— Я.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Ну... пчёлам письмо отнёс.

— Ты унизил меня перед ярлом. — Голос у неё был тихий, ровный, страшный. — Перед всем залом. Пчёлами.

— Вы угрожали пасечнику пожаром, — сказал Степан. — Я угрожал вам пчёлами. По-моему, честно.

Мавен смотрела на него. Долго. Он видел, как её взгляд скользит по лицу и не может зацепиться, и как опускается на знак, и как возвращается.

— Сундук, — сказала она наконец. — Твой сундук у меня.

— Знаю.

— Я верну. И ящик будет. Без процентов. Без... — Она поморщилась. — Без прослушки.

Степан молчал. Ждал. Он знал, что за этим последует. Так всегда было с крупными должниками: они долго держатся, а потом вдруг сдаются, и всегда с каким-нибудь условием.

— Мне нужно отправить письмо, — сказала Мавен. — Одно. В Рифтенскую тюрьму. Сыну. Сибби. Он там сидит. Я не могу передать через стражу — стража читает. Не могу через гильдию — гильдия читает. Не могу через своих — свои потом рассказывают. Восемь лет я не писала сыну ни одного письма, которого никто бы не прочитал. Ни одного.

Степан смотрел на неё. На седеющую прядь у виска, где сидела пчела. На руки, которые она прятала в рукава.

— Государственный тариф, — сказал он. — Десять септимов. Лично в руки. И никто, кроме него, не прочитает. Ни стража, ни гильдия, ни я.

— Ты не прочитаешь?

— Я никогда не читаю, — сказал Степан. И подумал, что это почти правда. Почти — потому что Ульфрикову повестку он всё-таки прочитал. — Ну, личное — никогда.

Мавен вытащила из рукава письмо. Оно, оказывается, всё это время лежало там. Сложенное, запечатанное, тёплое.

— Восемь лет назад написала, — сказала она. — Восемь лет с собой ношу.

Степан взял. Мавен отдала десять септимов. Отсчитала, не глядя.

Он доставил прямо оттуда, с порога Мистволь-замка. Вернулся через минуту. Мавен всё ещё стояла на ступеньках, прямая, невысокая, и смотрела на канал.

— Отдал, — сказал Степан.

— А он что?

— Взял, посмотрел на печать и узнал, — сказал Степан. — Потом сел на нары и так и сидел. Я ушёл, а он всё сидел.

Мавен кивнула. Один раз. Потом развернулась и пошла вдоль канала, не оборачиваясь, и шла очень прямо, как ходят люди, которым надо дойти до дома, не показав по дороге никому лица.

* * *

Ящик повесили на следующий день, у ворот. Дубовый, крепкий, Гримвальдовой работы. Сундук вернули вечером — Брюнйольф принёс лично, поставил на стол перед Квинтом и положил сверху фляжку.

— Твоя? — спросил он.

— Моя, — мрачно сказал Квинт.

— Пустая, извини. Ребята выпили. За твоё здоровье. — Брюнйольф улыбнулся во весь рот. — Ведро, кстати, можешь оставить. На память. Хорошее ведро.

— Я тебе это ведро...

— Квинт, — сказал Степан.

— ...при случае верну, — закончил Квинт сквозь зубы.

Брюнйольф засмеялся, хлопнул Степана по плечу (лица его Брюнйольф, конечно, не помнил, но знак прочитал) и ушёл в толпу, насвистывая.

Первой в новый ящик бросила письмо Руна из приюта. Степан видел, как она подошла, огляделась, сунула в щель сложенный в восемь раз листок и убежала.

Он открыл ящик вечером. Листок был мятый, буквы кривые, половина задом наперёд:

ДЯДЕ ПОЧТЕ. Я НАУЧИЛАСЬ. ТЕПЕРЬ ВЫ. РУНА.

— Ответ писать будете? — спросил Хаскилл.

— Буду, — сказал Степан. — Почта так работает.

В углу зрения в это время мигнул зелёный конверт с чёрной каймой. Входящие. Отправитель: Хермеус Мора.

Курьер. Следующий должник живёт глубоко. Глубже, чем ты был. Он старый. Он ждёт. Он очень давно ждёт. Не обещай ему ничего.

Глава 23. Первый курьер

Ответ Руне Степан писал полчаса и испортил четыре листа.

Первый вышел слишком взрослым, с «уважаемая» и «в ответ на ваше обращение», как будто он писал в управляющую компанию. Второй — слишком детским, с сюсюканьем, и Степан сам скривился, перечитав. На третьем он полез объяснять про налоги, и объяснение заняло полстраницы. Четвёртый уронил в кашу.

Пятый получился такой:

РУНЕ. ЛИЧНО В РУКИ.

Молодец. Буквы ровные, кроме «Я», она у тебя смотрит назад. Пусть смотрит вперёд.

Налоги всё равно платить надо. Я узнавал.

Пиши ещё. Отвечу.

Дядя Почта.

Он сложил лист вчетверо, надписал и сунул во внутренний карман куртки. Отнести можно было сразу, через окно, одним нажатием. Но Хаскилл с утра положил на стол три жалобы из Фолкрита и одну из Данстара, Квинт ругался во дворе с поставщиком сургуча, а Руна, в конце концов, подождёт до вечера.

Во дворе было людно. Гхаруль гонялся за Илдари, потому что Илдари опять пришла первой. Эрик сидел на бочке и сочинял сорок второй куплет. Над дверью конторы, на вбитом в стену крюке, висело деревянное ведро. Под ведром Квинт приколотил дощечку и вывел на ней углём: «Вещдок № 1. Не трогать. Не надевать. Особенно не надевать».

— Это зачем? — спросил Степан, когда Квинт проходил мимо.

— Это напоминание, — мрачно сказал Квинт. — Мне. Каждое утро. Чтоб не расслаблялся. Двадцать лет в карауле, начальник. Двадцать лет. И ведро.

— Может, снимем?

— Не-не-не. Пусть висит. — Квинт посмотрел на ведро, как смотрят на старого врага, с которым уже свыкся. — Я его, может, в Рифтен обратно отвезу. Когда-нибудь. На голову тому рыжему.

Письмо от Моры лежало в папке «Входящие» со вчерашнего вечера, и Степан всё утро делал вид, что его там нет. Открыл после обеда. Перечитал. Позвал Лидию и Хаскилла и прочитал вслух:

— «Курьер. Следующий должник живёт глубоко. Глубже, чем ты был. Он старый. Он ждёт. Он очень давно ждёт. Не обещай ему ничего».

— Это угроза, — сказала Лидия.

— Это совет, — сказал Хаскилл.

— Вы от него каждый раз с кровью из носа приходите, — сказала Лидия и скрестила руки на груди. — Угроза.

Хаскилл подумал. Видно было, что он честно взвешивает.

— В данном случае, — сказал он, — я вынужден согласиться с хускарлом. Его Безумие тоже давал советы. После одного из них мне пришлось три дня ловить по дворцу говорящие ложки.

— Мне туда одному идти, — сказал Степан. — Апокриф. Никого не возьмёшь.

— Возьмите меч, — сказала Лидия.

— Я не умею с ним обращаться.

— Возьмите, — повторила Лидия. — Мне так спокойнее.

Он меч не взял. Взял сумку с бумагой, перо, сургуч и печать. Достал из верхнего ящика стола письмо Хермеусу Море, которое лежало там всегда, на случай, и нажал.

* * *

В Апокрифе было как всегда. Зелёное небо, страницы, летящие в нём медленно, как листья в безветренный день. Чёрная вода внизу, в которой что-то шевелилось. Запах старой бумаги, такой густой, что от него першило в горле. Бассейн с щупальцами. Существа в балахонах, которые мыли щупальца книжными страницами и не поднимали голов.

Мора был сытый и разговорчивый. Глаза на горе щупалец открывались и закрывались не все разом, а по очереди, волнами, как будто гора лениво перелистывала сама себя.

— Ты получил моё письмо.

— Получил. — Степан сел на краешек каменного стола. — Кто должник?

— Мирак.

Степан подождал. Мора ничего не добавил.

— Мне это ни о чём не говорит, — сказал Степан. — Я не местный.

— Я знаю, что ты не местный, — сказал Мора, и одна волна глаз задержалась на нём чуть дольше, чем нужно. — Мирак. Первый Драконорожденный. Жрец драконов. Служит мне. Давно.

— Давно — это сколько?

— Четыре тысячи лет. С небольшим.

Степан присвистнул.

— И что он вам должен?

Из бассейна поднялось щупальце и положило на стол лист. Под ним — второй. Под вторым — третий. Щупальце уходило под воду и возвращалось, снова и снова, и лист ложился на лист, пока на столе не выросла стопка Степану по пояс, потом по грудь, потом выше головы. Стопка качнулась. Одно из существ в балахонах подбежало и подпёрло её плечом.