Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 52

— Записал, — сказал Хаскилл.

— А, и ещё. В левой дырочке плохо видно. Отметь, что опись составлена при ограниченной видимости. Через ведро.

— «При ограниченной видимости, через ведро», — повторил Хаскилл, записывая. Голос у него был совершенно серьёзный.

М'айк лёг на мостовую и смеялся, держась за живот, минут пять. Мимо шли люди, смотрели на легионера в ведре, на каджита на камнях, на дворецкого с пером, и обходили стороной.

Узел резала Лидия. Квинт, освобождённый, долго тёр подбородок и мрачно смотрел на ведро.

— Знаете, что самое обидное? — сказал он. — Я двадцать лет в карауле, и ни разу никто ко мне не подобрался. А тут ведро. — Он пнул его. Ведро откатилось к каналу. — Как дураку.

В ведре, на дне, когда оно откатилось, обнаружилась записка. Степан поднял. Почерк размашистый, красивый, знакомый:

Почтарь. Не я придумал. Приказ сверху. Ведро — моё, извиняюсь. Сундук верну, когда смогу. Пока не могу. Б.

— Брюнйольф, — сказал Степан.

— Тот рыжий? Который печать подделывал?

— Он. Он подписал, что не будет брать письма от нашего имени. А про сундук там ничего не было. — Степан сложил записку. — Это Мавен его натравила.

* * *

Пасечник пришёл к столу на рынке сам, в обед. Сундука уже не было, но стол стоял, и Квинт за ним сидел, теперь без ведра и с очень злым лицом.

Пасечника звали Торгрим, ему было лет шестьдесят, руки у него были в мелких белых шрамиках от укусов, а в бороде застряла пчела, которая никуда не торопилась.

— Вы почта? — спросил он, озираясь. — Мне сказали, вы письма носите. Кому угодно. Мне надо письмо. Ярлу.

— Пишите, — сказал Квинт.

— Я не умею. Я пчёл умею.

Квинт вздохнул, взял перо. Торгрим диктовал, сбиваясь, путаясь, возвращаясь:

— Ярлу Лайле... Значит. Так. У меня пасека. За городом. Сорок колод. Мёд хороший, светлый, липовый. Дед держал, отец держал. И вот, значит, неделю назад приходит стражник, говорит — указ. Ярла. Что мёд продавать можно только с... ну... — он понизил голос, — с медоварни Черного Вереска. А мой — нельзя. Я говорю: почему? А он говорит: потому что у вас пчёлы неправильные.

Степан, сидевший рядом, медленно повернул голову.

— Как? — переспросил он.

— Неправильные, — повторил Торгрим. — Так в указе написано. «Мёд, произведённый неправильными пчёлами, к продаже в Рифтене не допускается». А правильные пчёлы, значит, только у Черного Вереска. Ну я и спрашиваю: а у меня какие? А он: а у тебя неправильные. Я говорю: а как отличить? А он говорит: правильные делают правильный мёд. А неправильные — неправильный.

Степан закрыл лицо ладонями.

— Это ж Винни-Пух, — сказал он сквозь пальцы.

— Кто? — не понял Торгрим.

— Неважно. Медведь один. Тоже мёд любил. Тоже про неправильных пчёл говорил. Только он медведь был, ему простительно.

— Ярлу пишите, — сказал Торгрим жалобно. — Пусть разберётся. Пчёлы не виноватые. Пчёлы как пчёлы. Летают, жужжат. Я им говорю: вы неправильные. А они жужжат.

Квинт записал. Степан взял письмо, посмотрел. Потом посмотрел на пасечника. На пчелу в его бороде, которая медленно ползла к уху.

— Слушайте, — сказал он. — А можно... от пчёл?

— Чего?

— Ну, жалобу. Не от вас. От пчёл. — Степан почувствовал, как у него в голове складывается что-то очень глупое и очень правильное. — Вас Мавен слушать не станет. Ярл... не знаю, ярла я ещё не видел. А пчёл — пусть попробует не послушать.

— Пчёлы не пишут, — сказал Торгрим.

— Пчёлы — нет, — согласился Степан. — А я им доставлю. Квинт, у нас сегодня какое число?

Квинт посмотрел в книгу.

— Первое число.

— Значит, у меня как раз есть один неправильный адрес.

* * *

Письмо он написал сам. Коротко:

Пчёлам, которых госпожа Мавен Черный Вереск называет неправильными. Лично в... ну, в лапки.

Уведомляем, что в Рифтене против вас принят указ. Если вы с ним не согласны, рекомендуем обратиться к ярлу лично.

Почта «Лично в руки».

В углу зрения развернулось окно. Фиолетово-красное.

Использовать дар «Неправильный адрес»? Осталось: 1 из 1 в этом месяце.

Побочные эффекты: случайны.

— Начальник, — сказал Хаскилл, который стоял рядом и читал через плечо. — Позвольте заметить. Его Безумие никогда не выбирает безобидный побочный эффект.

— Я знаю, — сказал Степан. И нажал.

Пасека Торгрима стояла на склоне за городом, сорок колод среди рыжей травы, и над ними гудело так, что закладывало уши. Степан появился посреди этого гула, с письмом в руке. Гул остановился. Тысячи пчёл повисли в воздухе, как изюм в желе.

Он протянул письмо. Куда — сам не знал. Просто вперёд.

Письмо взяли. Пчёлы. Облепили его, всё, целиком, плотно, золотисто-чёрным шевелящимся комом, и держали в воздухе. Степан смотрел на это и думал, что за три месяца в Скайриме видел многое, но такого — нет.

Потом окно мигнуло:

Доставлено. Получатель: пчёлы (неправильные). Подпись получателя: получена. Побочный эффект: получатель следует за курьером до разрешения вопроса.

— Чего? — сказал Степан вслух.

Ремень за спиной лопнул. Пчёлы ожили. И все, сколько их было на склоне, сорок колод, развернулись и посмотрели на него.

* * *

Ярл Лайла Рука Закона принимала посетителей в Мистволь-замке, в высоком сыром зале с гобеленами, и выглядела как добрая тётушка, которая очень хочет, чтобы все дружили, и очень не хочет никого расстраивать.

— Мы в Рифтене, — говорила она в этот момент кому-то из просителей, — всегда за справедливость. Всегда. Правда, Мавен?

Мавен стояла справа от трона. Своего трона у неё не было, и обходилась она без него прекрасно.

— Правда, — сказала Мавен.

— Вот видите. Справедливость. Следующий!

Следующим был Степан.

Он вошёл в зал медленно, осторожно, как входят в комнату, где спит злая собака. За ним шла Лидия с рукой на мече. За Лидией — Хаскилл. За Хаскиллом — Торгрим, бледный, как молоко. А за Торгримом, над головами, под самым потолком, медленным золотым облаком, гудя так низко, что дрожали гобелены, — пчёлы. Все.

В зале стало очень тихо. Стражники у стен отступили на шаг. Проситель, который только что получил справедливость, вжался в колонну.

Ярл Лайла подняла глаза к потолку.

— Это... что? — спросила она слабым голосом.

— Жалоба, — сказал Степан. — От пчёл. На указ о неправильных пчёлах. Они хотят, чтобы вы разобрались. Лично.

Лайла посмотрела на облако. Облако посмотрело на Лайлу. Опустилось на полметра ниже.

— Мавен, — сказала Лайла, не отводя глаз от облака. — Это какой указ?

— Обычный, — сказала Мавен. Голос у неё был ровный, но рука, Степан видел, медленно уползла в рукав. — Защита качества. Рифтенский мёд должен быть правильным.

— А эти, — Лайла кивнула на потолок, — они неправильные?

— Да.

Облако загудело. Громче. Опустилось ещё на полметра.

— Мавен, — сказала Лайла очень тихо. — Мне кажется, они не согласны.

Мавен посмотрела вверх, потом на Степана и Торгрима, потом снова вверх. Облако висело прямо над её головой. Одна пчела, разведчица, спустилась и села Мавен на седеющую прядь у виска. Посидела. Поползла к уху.

Мавен Черный Вереск, которая держала в кулаке Рифтен, Гильдию воров, ярла, стражу и полторы тысячи колод собственной медоварни, стояла неподвижно, с пчелой у уха, и Степан видел, как у неё на виске бьётся жилка.

— Ладно, — сказала она наконец сквозь зубы. — Ладно. Указ... пересмотрим.

— Отменим, — быстро и с облегчением сказала Лайла. — Отменим, Мавен, правда? Все пчёлы правильные. Все. Объявляю. Всех пчёл Рифтена — правильными. Писарь! Запиши!

Облако повисело ещё немного. Потом медленно, торжественно, развернулось и поплыло к выходу. Разведчица у уха Мавен снялась последней. Мавен выдохнула. Очень тихо.

— Спасибо, — сказал Торгрим, ни к кому конкретно не обращаясь, и заплакал.

* * *