Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 51

У ворот их остановил стражник. Жёлтый плащ, рука на эфесе, лицо такое, будто он уже заранее устал от приезжих.

— Стоять. За въезд в город положена пошлина, десять септимов с носа.

Степан посмотрел на стражника. Потом на ворота. Потом опять на стражника. И что-то внутри, глубоко, коллекторское, щёлкнуло.

— Какая пошлина?

— Городская.

— Указ есть?

Стражник моргнул.

— Чего?

— Указ. Ярла. На пошлину. С печатью. Номер, дата, подпись, — Степан загибал пальцы. — Покажите, я заплачу. Без вопросов. Даже сверху накину.

— Ты... слушай... — Стражник наклонился, понизил голос. — Ты чего, умный?

— Я два года людей из квартир выбивал, — так же тихо сказал Степан. — Я ваш «въезд — десятка» знаю лучше вас. Это развод. Вы сейчас десятку в карман, а с ярлом потом поделитесь, если не забудете. А вы не поделитесь. Потому что ярл у вас...

— Ладно, ладно! — Стражник отшатнулся и замахал руками. — Проходи! Тише ты! Проходите все! Добро пожаловать в Рифтен, — добавил он громко, для порядка, и, когда Степан прошёл, буркнул в спину: — Умник. Тоже мне.

Лидия посмотрела на Степана с уважением.

— Вы ему не грозили.

— Не-а.

— А он испугался.

— Это профессиональное, — сказал Степан. — Я тоже раньше в жёлтом плаще ходил. Ну, в жилетке. Неважно.

* * *

Сразу за воротами к ним прицепилась девочка. Лет девяти, тощая, в залатанном платьице, с косичкой и лицом, на котором было написано ровно одно: любопытство.

— А вы кто? — Она пошла рядом, вприпрыжку. — Вы с мечом. Вы стражник? А это каджит. Каджиты воруют. Мне Грелод говорила. А вы — вы кто? — Это уже Степану. — У вас знак. «Сте-пан. На-чаль-ник по-чты», — прочитала она по слогам. — Вы начальник почты? А почта — это что? А почему вы на себе написали, кто вы? Вы забываете?

— Это меня забывают, — сказал Степан. — Я-то всё помню.

Девочка остановилась. Подумала. Лицо у неё стало сосредоточенное, хитрое, как у очень маленького юриста.

— Дядя, — сказала она громко, на всю улицу, так что обернулись двое рыбаков и торговка. — А если вас никто не помнит, вы можете не платить налоги?

Квинт поперхнулся. Хаскилл медленно повернул голову. М'айк восхищённо присвистнул.

— Э-э, — сказал Степан.

— Ну правда! Пришёл сборщик, вы ему заплатили, а он через час забыл. Пришёл опять. А вы ему: «Я уже платил». А он: «Кто ты такой?» А вы: «Вот видите!»

— Это так не работает, — сказал Степан.

— Почему?

— Потому что... — Степан открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Хаскилла.

— Потому что начальник почты платит налоги по расписке, — невозмутимо сказал Хаскилл. — А расписка остаётся.

Девочка подумала. Кивнула.

— Жалко, — сказала она. — А меня зовут Руна. Я в приюте живу. Мне никто не пишет. Вы мне напишете?

Степан опустился на корточки, чтобы быть с ней вровень.

— Напишу, — сказал он. — Если ты мне что-нибудь напишешь первая. Почта так работает.

— Я не умею.

— Научишься.

— Ла-а-адно, — протянула Руна, будто ей дали задание на лето, и убежала.

* * *

Мавен Черный Вереск приняла их в своём доме, в большой комнате с камином, медвежьей шкурой на полу и запахом мёда, таким густым, что его, кажется, можно было резать ножом.

Мавен была немолодая, седеющая, прямая, с лицом, которое не столько выражало что-нибудь, сколько разрешало что-нибудь выражать другим. Она сидела в кресле у камина и вставать не стала. Посмотрела по очереди на Лидию, Хаскилла, М'айка и Квинта, потом на Степана, и взгляд у неё пошёл дальше, сквозь него, как сквозь пустой стул. Потом вернулся. Остановился на латунном знаке.

— Начальник почты, — прочитала она со знака. — Сядь.

Степан сел на ближайший стул.

— Не туда. Сюда.

Он пересел. Стул «сюда» был ниже, чем её кресло. Сантиметров на десять. Степан это заметил и ничего не сказал.

— Остальные пусть выйдут за дверь, — сказала Мавен.

— Я хускарл, — сказала Лидия.

— Значит, за дверью будет хускарл. — Мавен даже не посмотрела на неё. — Это мой дом.

Лидия посмотрела на Степана. Степан кивнул. Они вышли, все четверо, и Хаскилл, выходя, едва заметно похлопал по карману, где лежала нюхательная соль.

Дверь закрылась.

— Я буду коротко, — сказала Мавен. — Мне не нравится, когда в Рифтене что-то происходит без меня. Ты происходишь без меня. Ты уже два месяца носишь сюда письма. Ты забрал у Брюнйольфа печать. Ты ходишь по моему городу. Мне это не нравится.

— Понимаю, — сказал Степан.

— Нет. Не понимаешь. Сейчас поймёшь. — Она сложила руки на коленях. — Хочешь ящик в Рифтене? Будет ящик. Отделение? Будет отделение. Пятьдесят один процент — мне. Все письма, которые идут через Рифтен, сначала идут через мой дом.

— Читать будете?

— Для безопасности.

— Чьей?

— Моей, — сказала Мавен. Просто, без улыбки.

Степан посидел. Посмотрел в огонь. Огонь был хороший, дрова дорогие, ровные, берёзовые.

— Нет, — сказал он.

Мавен не изменилась в лице.

— Повтори.

— Нет. — Степан пожал плечами. — Слушайте, ну правда. Я ж не против. Ящик — пожалуйста, хоть у вас под окном. Отделение — за аренду, по-честному. Но письма читать — нет. Тогда это уже... — Он поискал слово. — Тогда это у вас прослушка получается.

— Что такое «прослушка»?

— Долгая история.

Мавен смотрела на него долго. Глаза у неё были светлые, водянистые, внимательные.

— Ты знаешь, что в Рифтене бывает с теми, кто говорит мне «нет»?

— Догадываюсь.

— Не догадываешься. — Она встала. Наконец-то. Оказалась невысокой. — В Рифтене не будет ящика. Никто в Рифтене не отдаст тебе ни одного письма. А если отдаст — у него сгорит дом. Или сарай. Или пасека. — Она улыбнулась, впервые. — Пасеки, знаешь, хорошо горят, из-за воска.

— Понял, — сказал Степан.

— Иди.

Он встал, пошёл к двери и на пороге обернулся.

— Госпожа Мавен. А вам самой — пишут?

Она не ответила. Только смотрела. Но Степан, два года выбивавший долги из людей, которые смотрели на него так же, увидел: что-то дёрнулось. Где-то в уголке рта. Как у человека, которому задели больной зуб.

* * *

— Ну? — спросила Лидия за дверью.

— Не договорились, — сказал Степан. — Сказала, что сожжёт любого, кто нам отдаст письмо. Особенно пасеки. Воск, говорит, хорошо горит.

— Это угроза, — сказала Лидия удовлетворённо.

— Да понял я уже!

Решили так: раз ящика нельзя, Квинт поставит на рынке стол. Временно. Просто стол, табурет и сундук. Письма — в руки, деньги — в сундук, сундук — на ночь под охрану. Охраной назначили Квинта, потому что Квинт сказал, что он двадцать лет простоял в карауле, и если какая-нибудь рифтенская шпана думает, что сможет обойти легионера, то пусть попробует.

Шпана попробовала в первую же ночь.

Степан узнал об этом утром, когда пришёл на рынок и увидел следующую картину. Стол стоял на месте. Табурет стоял на месте. Сундука не было. На табурете сидел Квинт, прямой, с мечом на коленях. На голове у Квинта было ведро.

Обычное деревянное ведро, перевёрнутое, надетое до подбородка. В ведре кто-то аккуратно провертел две дырочки на уровне глаз.

— Квинт, — сказал Степан осторожно.

— Начальник, — отозвалось ведро. Глухо, гулко, с достоинством. — Докладываю. Ночью в третью стражу подошли трое. Лиц не видел. Один отвлекал — спрашивал дорогу в храм Мары. Второй надел ведро. Третий взял сундук. Всё заняло... — ведро помолчало, — секунды три. Профессионалы.

— Ты почему ведро не снял?

— Не могу, — сказало ведро. — Оно привязано. Под подбородком. Узлом. Хорошим узлом. Морским.

Лидия шагнула вперёд с ножом. Квинт поднял ладонь.

— Погоди! Не режь. Сначала опись. — Ведро повернулось к Хаскиллу, который уже стоял рядом с пером и листом. — Пиши. Похищено: сундук дубовый, окованный, один. Внутри: септимов сто сорок два. Бумаги чистой сорок листов. Сургуча палочек шесть. Печать почтовая запасная, одна. Расписок клиентских... тридцать одна. И ещё... — ведро задумалось, — моя фляжка. Чтоб их.