Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 50

— У почты есть лошадь, — сказал он тихо. А потом громко, на весь двор, с такой интонацией, будто цитировал что-то священное: — Я почему вредный был? Потому что у меня лошади не было!

Лидия нахмурилась.

— Вы не вредный.

— Это цитата.

— Чья?

— Одного почтальона. — Курьер погладил Ромашку по носу. — Долгая история. Там ещё кот был и корова.

— И лошадь?

— Велосипед. Это... как лошадь, только не ест.

Лидия обдумала это со всей серьёзностью.

— Неправильная лошадь, — заключила она.

* * *

Служебная записка № 9. Результаты первой недели.

Знаки с именами розданы. Курьер тратит на объяснения, кто он такой, около часа в день вместо четырёх. Освободившиеся три часа он тратит на работу, что не входило в мои намерения, но, видимо, неизбежно.

Штатное расписание введено. Гхаруль назначен старшим пешей почты. Илдари недовольна. Илдари назначена старшей дальней пешей почты. Гхаруль недоволен. Оба довольны.

Лидии куплена лошадь. Пегая, смирная, по имени Ромашка. Лидия носит её овёс к конюшне, которой пока нет. Плотник Гримвальд обещал конюшню к четвергу. Курьер, увидев лошадь, процитировал неизвестного мне почтальона. Смысл цитаты остался неясен. Курьер выглядел счастливым.

М'айк продолжает лгать. На его знаке написано: «М'айк. Говорит правду». Третий день он пытается понять, что из этого следует, и за это время не солгал ни разу. Рекомендую не объяснять.

Предложение: учредить в агентстве должность управляющего делами. Прошу утвердить. Кандидат: Хаскилл.

Хаскилл перечитал последний пункт. Нескромно. Его Безумие на его месте назначило бы себя королём, а потом рыбой. Хаскилл решил, что нескромность в пределах одного пункта простительна.

Вечером он отнёс записки наверх. Курьер сидел за столом над каким-то листом и, когда Хаскилл вошёл, быстро перевернул его лицом вниз. Хаскилл успел заметить только слово, крупное, подчёркнутое: «Торальд». Спрашивать не стал.

Курьер читал все девять записок подряд. На третьей фыркнул. На седьмой, про знаки, перестал фыркать и долго смотрел в окно. На девятой снова заржал в голос, взял перо и под последним пунктом размашисто вывел: «Утверждаю. С.». И пририсовал сбоку кривое солнышко.

— Так М'айк подписывается, — пояснил он. — Всё хотел попробовать.

— И как?

— Нормально. Чувствую себя лжецом. — Он вернул бумаги. Помолчал, повертел перо в пальцах. — Хаскилл. Слушайте. Можно спрошу?

— Разумеется.

— Вы скучаете?

Хаскилл стоял посреди комнаты с девятью записками в руках, прямой, в тёмном костюме, и молчал долго. Курьер ждал. Ждать он, кажется, умел очень хорошо.

— Три тысячи лет, — сказал наконец Хаскилл, — я каждое утро подавал Его Безумию записку с планом на день. Он ни разу её не прочёл. Ни разу ничего не сделал по плану. Однажды он записку съел. Однажды сделал из неё шляпу для гриба. Однажды объявил её новым богом и заставил двор молиться ей неделю. Здесь мою записку прочли в первый же день. Утвердили. По ней сделали знаки и купили лошадь. Это... непривычно.

— Хорошо или плохо?

— Не знаю. — Хаскилл посмотрел на свои бумаги. — Я три тысячи лет ждал, чтобы кто-нибудь прочитал мою записку. Теперь прочитали. И я обнаружил, что больше всего мне хочется рассказать об этом Его Безумию. Он ничего не поймёт. Или поймёт что-нибудь совершенно другое. Но я бы ему рассказал.

Курьер посмотрел на него. Потом встал, вытащил из ящика чистый лист, перо, сургуч и положил на стол перед Хаскиллом.

— Ну так пишите, — сказал он. — Я отнесу. Личное — бесплатно. Хоть в Обливион, хоть куда.

* * *

Его Безумию. Лично в руки. Служебная записка № 10.

Докладываю, что прибыл к месту нового назначения. Место нормальное. Здесь по утрам встаёт солнце, всегда в одно и то же время. Петух кричит по расписанию. Мои записки читают. Их утверждают. По ним что-то происходит.

Это невыносимо. Мне очень нравится.

Хускарл носит овёс несуществующей лошади. Каджит лжёт с латунным знаком на груди. Курьер не помнит себя, но помнит всех. Вам бы здесь понравилось. Или нет. Или вы бы превратили всех в рыб. Не превращайте, пожалуйста.

Ваш бывший дворецкий, Хаскилл.

P.S. Сыр, который вам доставили, по моим сведениям, следует хранить при умеренной температуре. Не в голове. Хотя, если подумать, вся ваша голова и есть умеренная температура. Простите. Здешний воздух на меня действует.

Курьер отнёс письмо той же ночью.

Он вернулся через минуту, без письма, и на лице у него Хаскилл, к своему удивлению, прочитал что-то вроде растроганности. В кулаке у курьера было зажато что-то маленькое. Он разжал пальцы и положил это на стол.

Это была крошка сыра, эйдарского, трёхлетнего, с горем.

К крошке была прилеплена записка, нацарапанная фиолетовыми чернилами такими корявыми буквами, что разобрать их мог только тот, кто три тысячи лет разбирал этот почерк каждое утро.

Хаскилл! Прочитал! Первый раз прочитал! Ничего не понял! Хорошо пишешь! Шео.

Хаскилл долго смотрел на крошку. Потом аккуратно, двумя пальцами, взял её вместе с запиской и положил в маленькую жестяную коробочку, где три тысячи лет хранил запонки.

— Благодарю вас, начальник, — сказал он. Голос был ровный. Совершенно ровный.

— Да ладно, чего там. — Курьер уже взялся за ручку двери, но обернулся. — Хаскилл. Вы... это. Вы что, плачете?

— Ни в коем случае, — сказал Хаскилл. — Это здешний воздух на меня действует.

Курьер кивнул с самым серьёзным видом и вышел, тихо прикрыв дверь.

Утром на столе в конторе лежала служебная записка номер одиннадцать. В ней было одно предложение:

Из Рифтена доставлено приглашение. Госпожа Мавен Черный Вереск желает видеть начальника почты. Лично. Рекомендую взять хускарла, каджита для отвлечения внимания и очень много терпения.

Глава 22. Медовая монополия

Приглашение было на бумаге с золотым обрезом, пахло мёдом и угрожало.

То есть угрозы там не было. Ни одного прямого слова. «Госпожа Мавен Черный Вереск будет рада видеть начальника почты "Лично в руки" у себя в Рифтене в ближайшие три дня. Госпожа Мавен не любит ждать». Степан перечитал раза четыре и каждый раз на «не любит ждать» чувствовал, как у него слегка холодеет в затылке. Так холодело в «Деньгах Сразу», когда из кабинета директора выходила секретарша и говорила: «Вас просят зайти. Прямо сейчас. С вещами не надо».

— Это угроза, — сказала Лидия.

— Да ну. Там ни слова...

— Она приглашает, — сказала Лидия и пошла точить меч. — А Мавен просто так никого не приглашает.

Хаскилл собрал саквояж. В саквояж легли: бумага, перья, сургуч, печать, три обратных письма, маленькая жестяная коробочка (с запонками и сыром) и пузырёк нюхательной соли.

— Соль зачем? — спросил Степан.

— Для Рифтена, — сказал Хаскилл. — Вы там не были. Я был. Однажды. Его Безумие хотел купить город. Передумал из-за запаха.

Взяли М'айка. Потому что Хаскилл рекомендовал «каджита для отвлечения внимания». Взяли Квинта. Потому что если в Рифтене открывать отделение, то кто-то должен считать деньги, а Квинт считал деньги так, что даже Белетор его побаивался.

М'айк, узнав, куда едут, оживился.

— Рифтен! М'айк любит Рифтен. М'айк там жил. Нет, не жил. Проезжал. Его там ограбили три раза за один вечер. Нет, четыре. Четвёртый раз — М'айк сам себя ограбил, чтобы не отставать.

— Это как? — спросил Квинт.

— Это секрет, — сказал М'айк.

* * *

Рифтен пах. Хаскилл не преувеличивал.

Пахло рыбой, тиной, мёдом, гнилыми досками, мёдом, сырым деревом, мёдом и ещё чем-то, что Степан опознал только через минуту, — так пахли мусорные баки во дворе на Заречной в июльскую жару. Город стоял на воде. Каналы, мостки, лодки, причалы, дома на сваях, всё мокрое и чёрное, а над этим всем, как издевательство, висело золотое осеннее небо, и деревья вокруг города горели рыжим и красным, красивые, как на открытке.