Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 49

— Вы меня помните.

— Ну а как вас не помнить. Вы ж такой... — курьер покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — выглаженный. — Он плюхнулся на стул напротив. — Это вы меня не помните. Я-то всех помню. Это у меня с первого дня так: я всех помню, а меня никто. Вы ведь сейчас тоже, да? Посмотрели на записки и догадались?

Хаскилл перевёл взгляд на верхний лист, где стояло «Курьеру».

— Вчера вечером я записал: «Курьер. Невысокий. Сумка. Говорит "добрый день" дверям», — признал он. — Сегодня прочитал и понял, что вы — это вы. Лица не помню. Это правда.

— Ну вот. — Курьер потянулся к кувшину без всякой обиды. — Добро пожаловать в клуб. У Лидии тетрадка, у Эрика песня, у Квинта книга учёта, у Хульды письмо в фартуке. Теперь у вас записка. Нормально, живём.

Он пил жадно, большими глотками, как пьют люди, которые много работают руками. Хаскилл смотрел и решал, имеет ли он право спросить. Решил, что имеет.

— Позвольте вопрос. Как вы с этим живёте?

Курьер поставил кружку, вытер рот рукавом.

— Да как... как с погодой. Дождь пошёл, берёшь зонтик. Забыли, берёшь бумажку. — Он пожал плечом. — Первое время, честно, бесило страшно. Думал, вот этот запомнит. Вот Хульда. Вот ярл. Нет. Ну и плюнул. Если всё время ждать, что запомнят, так и будешь только ждать. А работать когда? Ночью иногда накатывает. Но это так. Это не ваша забота.

— С сегодняшнего дня, — сказал Хаскилл, — всё, что происходит в этом доме, — моя забота. Я управляющий. Вы меня вчера назначили. В стихах.

Курьер поморщился и засмеялся одновременно.

— Ой. Простите за стихи.

— Пустое. Его Безумие однажды одиннадцать лет изъяснялся исключительно на языке пчёл. Стихи на этом фоне — проявление милосердия.

* * *

Служебная записка № 3. Персонал.

Сотрудников тринадцать. Структуры нет. Каждый делает то, что видит. Гхаруль бегает. Илдари бегает быстрее Гхаруля, отчего Гхаруль грустит. Квинт считает. Сигне кормит ворон и разговаривает с ними. Вороны отвечают. Ходит-Под-Дождём уходит в болота и возвращается через четыре дня с подписями и пиявками. Бьорнульф боится собак и поэтому носит письма только в те дома, где собак нет, а таких домов в холде одиннадцать.

М'айк лжёт. Это его работа. Лжёт он хорошо, к нему ходят люди. Сегодня утром он рассказал мне, что лично знаком с Его Безумием и что Его Безумие однажды подарило ему пару штанов, которые умеют петь. Это неправда. Штаны умели свистеть.

Эрик поёт. Его песня о курьере насчитывает сорок один куплет. Я прослушал её целиком вчера вечером, по долгу службы. Рифмы ужасны. Песня хорошая.

Курьер делает всё одновременно и спит четыре часа.

Рекомендации: см. записку № 4.

Рекомендации Хаскилл писал до обеда. Штатное расписание. Должности. Кто кому подчиняется, кто за что отвечает. Порядок приёма писем, сортировки, доставки, возврата. Писал быстро, мелким ровным почерком, без помарок, как писал три тысячи лет. Только раньше всё это сгорало, превращалось в бабочек или зачитывалось вслух хором грибов. А здесь ложилось на стол стопкой и лежало.

Около полудня в дверях возник Квинт. Бывший гонец Легиона, без двух пальцев на правой руке, с почерком лучше, чем у Провентуса. Постоял, посмотрел на стопку. Потом подошёл и, не спросив, взял верхний лист.

Хаскилл замер. В прежней должности, когда кто-то брал бумаги со стола без спросу, бумаги обычно превращались в угрей. Здесь угрей не было. Квинт читал.

— Это ж штатка, — сказал он наконец. Голос хриплый, легионерский, сорванный на марше. — Вы тут второй день, а уже штатку накатали. Я месяц собирался. Месяц, во! — Он ткнул в воздух беспалой рукой. — Сяду писать — мешок писем. Сяду — курьер в Обливион свалил, Лидия по двору с мечом бегает. Сяду — этот кот... каджит, то есть, — начинает, как он был королём Эльсвейра. И всё. Полдня как корова языком.

— Каджит не был королём Эльсвейра.

— Да знаю я! — Квинт махнул рукой. — Но он так рассказывает, что к вечеру уже сомневаешься.

Он взял второй лист. Третий. Читал медленно, по-солдатски, водя пальцем по строчкам и шевеля губами. А Хаскилл сидел и смотрел, и в какой-то момент понял, что чувствует что-то, чего не чувствовал так давно, что забыл, как это называется.

Волнение. Его работу читали. Не жгли, не превращали в угрей, не пускали корабликом по реке Безумия. Читали.

— Пункт седьмой, — Квинт постучал ногтем по бумаге. — «Каждый сотрудник носит на груди знак с именем и должностью». Это на кой?

— Это ради курьера.

— А.

Квинт поднял брови и ждал.

— Его не помнят в лицо, — сказал Хаскилл. — Каждый час. Все, кроме ворон. Вчера я наблюдал. Он подходит к Гхарулю — тот не узнаёт, курьер объясняет, Гхаруль вспоминает по бумагам. К Илдари — то же. За день он объясняет, кто он такой, сорок или пятьдесят раз. Это примерно четыре часа жизни. Ежедневно. — Хаскилл помолчал. — Если на груди у него будет написано, кто он, людям не нужно будет вспоминать. Достаточно прочитать.

Квинт смотрел на него долго.

— Ладно. А остальным на кой?

— Чтобы ему не было одиноко, — сказал Хаскилл.

Сказал раньше, чем подумал. Он три тысячи лет ничего не говорил раньше, чем подумал. Квинт не ответил. Только кивнул, положил лист обратно на стопку и подровнял её ладонью, чтобы углы совпали.

* * *

Знаки сделала Адриана из «Небесной кузницы». Двадцать штук из тонкой латуни на кожаных ремешках, на каждом выбита строка. «Гхаруль. Пешая почта». «Квинт. Учёт». «Сигне. Воронья почта». «Лидия. Хускарл». Лидия потом потребовала перебить на «Лидия. Несу бремя», и Адриана перебила, ругаясь так, что подмастерье ушёл погулять.

М'айк явился за своим знаком сам.

— М'айк хочет знак, — объявил он, облокотившись о стол Хаскилла. — Красивый. Золотой. Нет, латунный, М'айк скромный. М'айк самый скромный каджит в Скайриме, это все знают. Там надо написать: «М'айк. Говорит правду».

— Это неправда, — сказал Хаскилл.

— Поэтому и надо написать! — М'айк поднял палец с когтем. — Кто будет выбивать правду на латуни? Только тот, кто врёт. Значит, если на латуни написано, что М'айк говорит правду, это значит, что М'айк... что М'айк... — Он запнулся. Усы медленно опустились. — Короче. Пишите. М'айк потом разберётся.

Хаскилл записал. Ему было интересно, чем это кончится.

На знаке курьера было выбито: «Степан. Начальник почты».

Курьер долго вертел его в пальцах, когда Хаскилл отдал. Читал. Перечитывал.

— Ну ничего себе, — сказал он наконец, и голос у него вдруг сел. — Имя написали. Его, знаете... его давно никто не писал. Кроме меня. А я пишу — оно, зараза, не держится.

— На латуни оно удержится, — сказал Хаскилл. — Латунь не забывает.

Курьер хмыкнул. Надел ремешок через голову. Знак лёг на грудь, поверх рубахи, новенький, блестящий, чуть набок. Хаскилл протянул руку и поправил его, точно по центру, так же, как три тысячи лет поправлял воротник Его Безумию перед выходом к придворным.

Через полчаса во двор вошёл Гхаруль с пачкой подписей. Увидел у колодца незнакомца. Нахмурился, как хмурился каждый раз. Открыл рот.

Закрыл. Взгляд его упал на латунь.

— Начальник, — буркнул Гхаруль. — Подписи из Фолкрита принёс, двенадцать штук. Одна баба не подписала, у неё собака. Сказала, пусть этот, Бьорнульф, больше к ней не суётся.

— Понял. Спасибо, Гхаруль.

Курьер сказал это спокойно, как говорят обычные вещи. Но Хаскилл стоял на крыльце и видел его лицо в ту секунду, когда орк, не узнав его, всё равно назвал его начальником. Это было лицо человека, которому в мороз сунули в руки горячую кружку.

* * *

Лошадь привели в четверг. Пегую, смирную, с белой звёздочкой на лбу.

— Ромашка, — представила её Лидия. Тоном, каким представляют нового стражника. — Ест овёс. Хороший овёс, тот, что у амбара.

Курьер вышел на крыльцо, посмотрел на лошадь. Посмотрел ещё раз. Потом медленно спустился по ступенькам, подошёл, положил ладонь Ромашке на шею, и лицо у него стало такое, будто ему дарят велосипед, о котором он мечтал всё детство.