Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 46

— Мне нужен самый большой, — сказал Степан.

Хрольд обернулся. Посмотрел на него. На Лидию у калитки, в доспехах. Снова на него. Прищурился.

— Мы знакомы?

— Не-а, — сказал Степан.

— Морда больно... — Хрольд пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово. — Обыкновенная. Ладно. Самый большой в погребе. Брильда три года варила. На свадьбу Сигрид. Свадьбы не было. Отдам за тридцать.

— А чего не было-то?

Хрольд перестал швырять сыр. Сплюнул через борт телеги.

— Жениху бумага пришла. С медведем. Какой-то почтарь принёс, чтоб ему... Парень прочитал, глаза вот такие, говорит: батя, меня зовут, значит, судьба. Какая судьба, говорю, ты доски пилишь! Не, ушёл. В синие. Сигрид неделю в подушку выла. Брильда сыр в погреб убрала, чтоб глаза не мозолил. — Он мрачно поскрёб бороду. — Попадись мне тот почтарь. Я б ему эту бумагу... знаешь куда.

Степан помолчал. Лидия у калитки смотрела в сторону и очень старательно ничего не слышала.

— Даю тридцать пять, — сказал Степан. — И пятёрку сверху, для Сигрид. Ну... на новое платье. Или на нового жениха, как пойдёт.

Хрольд уставился на него. Долго. Так он смотрел тогда, на телеге, когда пытался сообразить, откуда в кузове взялся чужой мужик.

— Ты вообще кто такой?

— Покупатель.

— Хм, — сказал Хрольд. И, подумав: — Покупатель. Ну-ну.

Сыр выносили вдвоём, Хрольд и Лидия, кряхтя на ступеньках погреба. Он был огромный, в пояс высотой, в тёмно-жёлтой восковой корке, и пах так, что у Эрика, торчавшего за калиткой, громко, на весь двор, заурчало в животе. Степан обхватил колесо, присел, примерился и поднял. Килограммов пятьдесят. Стиральная машина весила больше. Он отметил это мимоходом, с какой-то странной профессиональной гордостью.

— Не трожь, — буркнул Хрольд, когда сыр лёг Степану на спину. И тут же поморщился. — Тьфу ты. Привычка.

* * *

— Я иду с вами.

Лидия сказала это во дворе почтового двора таким тоном, каким докладывают, что ворота заперты.

Степан стоял, согнувшись, с сыром на спине, притянутым ремнями от упряжи. Колесо давило на поясницу ровно в ту же точку, куда давила стиральная машина на седьмом этаже. Колени молчали. Колени после первого дня в Скайриме вообще ни на что не жаловались, вели себя как новенькие, с гарантией.

— Лидия. Это Обливион. Дрожащие острова. Там всё того. — Он покрутил пальцем у виска, насколько позволяли ремни.

— Пятьдесят фунтов сыра, — сказала Лидия. — Это бремя, и нести его мне.

— Да мне не тяжело, честно. Я стиралки таскал...

— Что такое «стиралки»?

— Неважно. Слушайте. Если меня там превратят в рыбу, я, скорее всего, встану обратно. А вы...

— Если вас превратят в рыбу, — перебила Лидия, — сыр понесёт кто? Рыба сыр не носит. Значит, понесу я.

Степан открыл рот. Закрыл. Логика была железная, уставная, и он не нашёл в ней ни одной щели.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, ёлки. Руку только не отпускайте.

— Я не отпускаю, — сказала Лидия и взяла его за руку так, что хрустнули пальцы.

Получатель: Шеогорат. Адресат найден. Направление: Обливион (Дрожащие острова). Статус направления: открыто по приглашению.

Адрес доставки: голова получателя. Уточните, пожалуйста, подъезд.

— Подъезд, — пробормотал Степан. — Ну конечно. Подъезд. Номер квартиры ещё спросите. Код домофона.

И нажал.

* * *

Тронный зал был наполовину фиолетовый.

Левая половина светлая, яркая, с витражами, в которых плавали весёлые рыбы, с колоннами, оплетёнными цветами, и цветы пели. Правая тёмная, с колоннами из чёрного камня, на которых росли грибы, и грибы шептались. Посередине, ровно на шве, стоял трон. На троне сидел старик.

Седая борода торчала у старика во все стороны, глаза были разного цвета, а камзол слева был фиолетовым, справа красным. В руке трость с навершием из трёх головок, и головки, кажется, переругивались.

Всё замерло: рыбы в витражах, цветы, грибы и две шеренги придворных вдоль стен, одни в ярком, другие в чёрном, с открытыми ртами.

Старик не замер.

Он взвился с трона, как мальчишка, грохнул тростью об пол и заорал так, что три головки на навершии зажмурились:

— ПРИШЁЛ! Хаскилл! Хаскилл, гляди! Пришёл! С сыром! Я ж говорил! Говорил, что придёт, говорил тебе в четверг!

— В среду, Ваше Безумие, — раздалось сбоку. — В четверг вы утверждали, что являетесь бабочкой.

— Детали!

Справа у трона стоял высокий седой человек в безупречном тёмном костюме. Спина прямая, лицо такое, будто его выгладили. Он тоже не замер.

Лидия за спиной у Степана двигалась. Шеогорат двигался. Этот, в костюме, двигался. Больше никто.

— Чего это они не встали? — шёпотом спросил Степан.

— Не знаю, — так же шёпотом ответила Лидия. — Спросить?

— Не надо спрашивать!

— Потому что я, мальчик, СУМАСШЕДШИЙ! — Шеогорат подскочил к ним, лёгкий, вертлявый, хотя ему было тысяч сто лет, если не больше. — Правила — для нормальных! Для меня правила — это так, пожелания. Рекомендации! Вот ты знаешь, что такое рекомендация? Это когда тебе говорят «не ешь грибы», а ты ешь. Хаскилл, правильно?

— Безупречно, Ваше Безумие.

— А Хаскилл, — Шеогорат ткнул тростью себе за спину, не глядя, и чуть не попал Хаскиллу в глаз, — Хаскилл просто слишком вежливый, чтобы при мне замирать. Невежливо это. Замирать. При хозяине. Да?

— Совершенно так, Ваше Безумие.

Шеогорат обошёл Степана кругом. Понюхал сыр. Постучал по корке тростью, как по двери. Корка гулко ответила.

— О-о-о, — протянул он. — Эйдарский. Трёхлетка. Ривервуд. Вдова... как её... Брильда! — Он вывернулся и уставился на Степана жёлтым глазом, вторым, зелёным, продолжая смотреть куда-то вбок. — А ты знаешь, что его варили на свадьбу? Которой не было?

— Ну... знаю.

— Из-за тебя!

— Ну... да.

— ХА! — Шеогорат хлопнул в ладоши. — Значит, это сыр с горем! Сыр с горем — самый вкусный! Как с плесенью, только с горем! Хаскилл! Ты слышал?

— Слышал, Ваше Безумие. Сыр с горем.

— Запиши!

— Уже, Ваше Безумие.

Шеогорат отскочил на шаг и раскинул руки, будто ждал, что его обнимут.

— Ну! Давай!

— Чего давать?

— Сыр! В голову!

* * *

Степан стоял посреди фиолетово-тёмного зала, с пятьюдесятью фунтами сыра на горбу, и смотрел на голову принца даэдра. Голова была самая обычная, старческая, лысоватая на темечке, с торчащими седыми клоками. Туда не влез бы и кусок сыра размером с кулак, не то что колесо.

— Так, — сказал Степан. — Стоп. Ваше Безумие. Колесо в голову не влезет.

— Влезет.

— Физически...

— ФИЗИЧЕСКИ! — Шеогорат аж подпрыгнул. — А ты к Ульфрику в спальню через стену как ходил, физически? К Хермеусу в баню? Ты мне тут про физику, ты, человек без лица? Ха! Ха! Хаскилл, он мне про физику!

— Слышу, Ваше Безумие.

— Ладно. — Степан выдохнул. Ему вдруг стало очень знакомо. До тоски. Вот так же в «ЯрДоставке» клиенты писали в комментарии к заказу «к подъезду где дерево», а у подъезда росло четыре дерева, и попробуй догадайся, которое. — Ладно. Давайте конкретно. Куда — в голову? Через ухо? Через рот? Я ж не...

— В ГОЛОВУ! — рявкнул Шеогорат.

И вдруг сдулся. Сел прямо на пол, по-турецки, обхватил трость, как ребёнок игрушку, и сказал другим голосом, тоненьким, обиженным:

— Ну почему никто не понимает, чего я хочу? Я же ясно сказал. Сыр. Голова. Чего тут непонятного? Это ж просто. Хаскилл. Это ведь просто?

— Предельно, Ваше Безумие.

— Вот! Хаскилл понимает.

Степан покосился на Хаскилла. Хаскилл смотрел на него в ответ с прежним выглаженным лицом. Но Степан два года отсидел в коллекторском отделе у Геннадия Палыча, который ставил задачи в стиле «сделай, чтоб было нормально, и не задавай вопросов», и потому в этом взгляде он кое-что разглядел. Это был взгляд секретаря, который тридцать лет переводит начальника на человеческий и устал от этого до смерти.

— Господин Хаскилл, — сказал Степан. — А вы мне адресок не уточните? Чисто по-человечески.