Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 45

Он прочитал. Медленно, внимательно, шевеля губами. Потом поднял на Степана глаза, и в его глазах, к удивлению Степана, было восхищение.

— Ты, — сказал Брюнйольф. — Ты тот самый. Безликий.

— Да.

— Ну и ну. — Брюнйольф откинулся на спинку стула и улыбнулся. Улыбка у него была отличная, широкая, тёплая, такой улыбкой продают воду в пустыне. — А я думал, ты выдумка. Каджит какой-то рассказывал. Я решил, раз выдумка, то и печать можно взять. Чего добру пропадать.

— Восемьдесят три письма вы бросили в канаву, — сказал Степан.

— Ну, — Брюнйольф развёл руками, — мы ж не почта. Мы деньги берём. Носить письма — это работа. А мы, парень, честной работой не занимаемся.

— Там было письмо девочки дедушке. Что она научилась считать до ста.

Брюнйольф на секунду перестал улыбаться. Потом снова улыбнулся, но уже не так широко.

Ремень за спиной у Степана слабел. Он вытащил второе письмо.

— Повторное уведомление, — сказал он. — Распишитесь. Тут написано: обязуюсь не использовать печать «Лично в руки», не принимать письма от имени почты и вернуть деньги тем, у кого их взял. Список вот.

Брюнйольф взял второе письмо, посмотрел на список. Восемьдесят три имени, переписанные с конвертов Квинтом, аккуратно, с суммами.

— Двести сорок девять септимов, — сказал Брюнйольф. — Это всё, что мы с них взяли?

— Это всё.

— Мелочь, — сказал Брюнйольф. — На такую мелочь мы бы и не пошли, если б печать не валялась без дела. — Он подумал. — А если я не подпишу?

— Я буду приходить, — сказал Степан. — Сюда. В твою комнату. На твои дела. Ночью, когда ты будешь вскрывать сундук у ярла Рифтена, я появлюсь у тебя за спиной и скажу «добрый вечер». Все замрут. Ты тоже. И стража, которая в этот момент пройдёт мимо, тоже замрёт. А потом перестанет.

Брюнйольф смотрел на него долго. Потом засмеялся, по-настоящему, весело.

— Ну и ну, — сказал он. — Курьер, который шантажирует вора. — Он взял у толстого соседа перо и расписался. Размашисто, красиво, с росчерком. — Ладно. Твоя взяла. Деньги вернём. Печать отдадим. Писем больше брать не будем.

Он протянул письмо обратно. Степан взял.

— А теперь слушай, — сказал Брюнйольф, наклоняясь вперёд. — Предложение. Ты появляешься где угодно. Все замирают. Ты понимаешь, что это значит для людей моей профессии? Ты понимаешь, сколько стоит минута, когда весь дом замер, а ты внутри?

— Понимаю.

— Половина, — сказал Брюнйольф. — С каждого дела половина тебе. Ты приходишь с письмом, всё замирает, наш человек идёт рядом с тобой и делает своё дело. Ты не крадёшь. Ты просто доставляешь. Чистые руки. Ни дня честного труда, а деньги водятся.

Степан смотрел на него, и ему вдруг стало смешно. Он вспомнил эту фразу. Почти слово в слово. Её говорил ему рыжий норд на рынке Рифтена пятнадцать лет назад, на экране ноутбука с треснувшей петлёй, когда двадцатилетний Степан шёл мимо, и тогда он, кажется, согласился.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я двадцать лет честно работаю, — сказал Степан, — и денег у меня никогда не водилось. Мне так привычнее.

Ремень лопнул. Тощий сосед Брюнйольфа дёрнулся к ножу. Брюнйольф, не глядя, положил ему руку на запястье.

— Оставь, — сказал он. — Это курьер. Его не режут. Его слушают.

Степан нажал на обратное письмо.

* * *

Деньги пришли через три дня. Двести сорок девять септимов, мешком, на почтовый двор, вместе с деревянной печатью, на которой «руки» было написано через «ы». В мешке лежала записка, написанная тем же размашистым почерком:

Почтарю. Вернул всё до медяка. Девчонке, которая считает до ста, от себя положил ещё пять. Пусть считает дальше. Если передумаешь насчёт половины — «Буйная фляга», спроси меня. Б.

Квинт пересчитал деньги дважды и разнёс по восьмидесяти трём адресатам вместе с письмами, которые наконец доставили по назначению. Степан доставил дальние сам. Девочке в Рифтене он отнёс пять септимов от Брюнйольфа и письмо от дедушки из Виндхельма, который ответил: «Молодец. Теперь учись до тысячи».

Деревянную печать с «руки» через «ы» он поставил на полку в конторе, рядом с портретом себя с орлиным носом.

* * *

Ночью он открыл нижний ящик стола.

Писем там было уже двадцать шесть. Девятнадцать — повестки, которые он разносил ещё летом и которые так и не нашли адресатов, потому что те уже погибли. Брату Хрольфа из Ривервуда, погибшему у Корваньюнда. И ещё шесть, которые пришли за эти недели. Жена — мужу, павшему под Вайтраном. Мать — сыну, утонувшему в Морфале. Отец — дочери, которую унесла лихорадка.

Он взял верхнее, брату Хрольфа, и положил перед собой. Посмотрел в угол зрения.

Строка была та же, что и в первый раз. Серая. Только теперь, после договора с Морой, после Апокрифа, окно, кажется, научилось говорить больше.

Получатель: Хьялмар, сын Хьялти. Статус: умер.

Адресат не найден в Нирне. Адресат не найден в Обливионе.

Направление: Этериус. Статус направления: закрыто.

Адресат существует.

Степан перечитал последнюю строку несколько раз. «Адресат существует».

Он не знал, что такое Этериус. Слово было смутно знакомым, из той игры, из книжек, которые он пролистывал, чтобы найти рецепт зелья. Где-то наверху. Где-то за звёздами. Там, где не Обливион.

Он убрал письмо обратно в ящик, к двадцати пяти другим, и задвинул ящик. Но не до конца. Оставил щель, на палец. Сам не понял зачем.

* * *

Утром, когда он разбирал почту, в углу зрения мигнула папка «Спам от даэдра». Красная единица. Вторая за всё время.

Он открыл. Письмо было написано ярко-фиолетовыми чернилами, поверх которых кто-то нарисовал сыр, а потом, видимо, передумал и нарисовал ещё один сыр, побольше.

Курьеру! Тому, у которого нет лица! Или есть, но никто не помнит! Ха!

Слышал о тебе. Хермеус хвастается. Говорит, ты принёс ему буклет. Мне тоже надо буклет. Нет, не надо. Мне надо сыр.

Срочный заказ! Колесо сыра! Эйдарского! Самое большое! Доставить мне в голову!

Не на голову. В голову. Это важно. Оплата: чем захочешь. Или не захочешь. Посмотрим.

Шеогорат, Принц Безумия, Хозяин Дрожащих островов, Владелец Самой Лучшей Бороды и Сыра.

P.S. Хаскилл просит передать, что не просил ничего передавать.

Степан дочитал. Потом посмотрел на портрет себя с орлиным носом на полке. Портрет смотрел вдаль, благородно, с развевающимися волосами, как будто знал, что ему сейчас придётся доставлять сыр в чью-то голову.

— Лидия, — сказал Степан. — Где в Скайриме самый большой сыр?

Глава 20. Сыр для Безумного Бога

Самый большой сыр в Скайриме варила сестра Хрольда.

Выяснил это Эрик. Влетел в контору, когда Степан как раз ломал голову над письмом Шеогората, и с порога, не поздоровавшись:

— Брильда! Вдова Брильда из Ривервуда, у моста! Она варит эйдарский головами вот такими, — он развёл руки, чуть не снеся чернильницу, — как колесо от тачки, нет, больше, как... как щит великана! А брат её возит сыр по всему холду, бородатый такой, с косицами, всё время ругается на налоги, его все знают, его даже собаки...

— Хрольд, — сказал Степан.

Эрик осёкся.

— Ты его знаешь?

— Ну. В первый день он меня подвёз, потом забыл, потом хотел зарубить топориком, а потом опять забыл.

Эрик смотрел на него секунды три. Глаза у него медленно разгорались, как угли, на которые дунули.

— Это надо в песню.

— Не надо в песню.

— Куплет! Один! «И он топор над гонцом занёс, а гонец ему: сыр не трожь, мол, сам вёз...»

— Эрик.

— Понял, — сказал Эрик и ушёл. Из-за двери ещё долго доносилось бормотание: «...занёс... вёз... нёс... овёс?..»

* * *

Хрольд стоял во дворе сестры, по пояс в телеге, и швырял туда сырные головы с таким видом, будто каждая лично ему задолжала.

— Закрыто, — сказал он, не оборачиваясь. — Сыра нет. Налогов зато полно. Ярл опять пошлину поднял, на мост, понял? На мост. Через который я двадцать лет езжу. Двадцать лет езжу, и вдруг мост стал стоить денег. Тьфу.