Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 44
— Как ты их нашёл? — спросил Степан.
— Спросил, — сказал Гхаруль. — У людей. Они знают, кто где живёт. Люди всегда знают.
Степан смотрел на него и чувствовал, как его отпускает что-то, что держало его уже очень давно. Он месяцами носил весь Скайрим на себе. Все письма. Каждое. Он появлялся, вручал, исчезал, и никто, кроме него, не мог сделать то, что делал он. Он ни разу не подумал, что большую часть писем можно отнести просто ногами. Как отнёс бы почтальон, у которого нет никакой силы, кроме ног и привычки спрашивать дорогу.
Босмерку звали Илдари. Она бегала быстрее Гхаруля и умела лазать по стенам, что пригодилось бы для доставки в окна. Аргонианин назвался Ходит-Под-Дождём и сказал, что лучше всех знает болота Хьяальмарка, где никто не хочет ходить, а значит, там много писем, которые никто не носит. Пожилой имперец, Квинт, раньше был гонцом при легионе, пока не потерял два пальца на правой руке под Хелгеном, и почерк у него остался лучше, чем у Провентуса.
К вечеру Степан нанял восьмерых. Остальным он вернул по двадцать септимов. Из своего кармана, потому что у М'айка, по его словам, денег уже не было, они «ушли на благотворительность». Степан не стал спрашивать, какую.
Договоры подписали все восемь. В углу зрения мигнуло окно: «Сотрудники (13)».
Лидия, стоя у ворот, провожала глазами тех, кого не взяли. Потом подошла к Степану.
— Вы им вернули деньги, — сказала она.
— Вернул.
— М'айк их взял, а вы вернули.
— Да. Из своих.
— Почему?
Степан подумал.
— Потому что они пришли ко мне, — сказал он. — Лица моего не знают, а пришли всё равно сюда, на мою вывеску.
Лидия кивнула. Потом достала тетрадь и записала что-то. Он не стал спрашивать что.
* * *
Через неделю пешая почта разносила две трети писем. Гхаруль бегал по Вайтрану и Ривервуду. Илдари — по дороге на Фолкрит. Ходит-Под-Дождём ушёл в Морфал и пропал на четыре дня, а потом вернулся с охапкой обратных подписей, мокрый, довольный и с пиявкой на шее, которую не замечал. Квинт сел в конторе за стол и стал вести книгу учёта, такую аккуратную, что Провентус, увидев её, попросил разрешения переписать пару страниц себе как образец.
Степан теперь разносил только то, что ногами не донести: срочное, далёкое, письма через линию фронта и долги.
И письма из Рифтена перестали приходить.
Это заметил Квинт. Он вёл книгу и каждый вечер сводил: откуда пришло сколько. Рифтен давал по десять–пятнадцать писем в день с тех пор, как туда съездил М'айк, хотя ящика там ещё не было. Люди отдавали письма с торговыми обозами, обозы привозили их в Вайтран. На второй неделе Рифтен дал пять писем. На третьей — ноль.
— Может, там просто перестали писать? — сказал Эрик.
— Рифтен — это двести домов, — сказал Квинт. — Там всегда кто-нибудь кому-нибудь пишет. Кому-нибудь должны. Кто-нибудь кого-нибудь обманул. Это Рифтен.
Через день Илдари принесла с дороги на Айварстед мешок.
Мешок был грязный, мокрый, валялся в канаве у моста. Внутри лежали восемьдесят три письма, все запечатанные, все в разные города. И у всех на конверте стояла печать, грубо вырезанная из дерева, но узнаваемая: круг, а в круге два слова.
«Лично в руки».
Степан держал одно из писем и смотрел на печать. Буквы были кривые. Слово «руки» было написано через «ы».
— Подделка, — сказала Лидия.
— Она самая, — сказал Степан. — Кто-то в Рифтене берёт у людей деньги за письма от нашего имени. Ставит нашу печать. А потом выбрасывает мешок в канаву.
Он перебрал письма. Матери сыновьям. Жёны мужьям на войну. Должники кредиторам с отсрочками. Одно было от ребёнка, корявыми буквами: «Дедушке в Виндхельм. Я научилась считать до ста».
— Кто? — спросил Эрик.
— Не знаю, — сказал Степан. — Имени у меня нет.
* * *
Он не хотел идти к Море. Он откладывал два дня. Он сам съездил в Рифтен, держа за руку Лидию, и они ходили по рынку, по докам, по трактиру «Пчела и жало», расспрашивая людей, у кого те отправляли письма. Люди говорили: у рыжего. Рыжий норд, весёлый, обаятельный, с хорошо подвешенным языком. Сидит у прилавка на рынке, берёт по три септима за письмо, говорит, что из почты «Лично в руки», показывает печать. Имени никто не знал. «Рыжий» и всё.
— Рыжий, — сказал Степан вечером, сидя в конторе, — это не адрес.
Он написал на листе: «Рыжему норду, принимающему письма на рынке Рифтена». Окно ответило серым: «Адресат не определён».
Он долго сидел над этим листом. Потом встал, взял письмо Хермеусу Море, которое теперь держал всегда в верхнем ящике стола, и нажал.
* * *
— Справочная, — сказал Мора, когда Степан объяснил. Голос был ленивый, сытый, Мора, видимо, недавно получил очередной долг. — Ты хочешь, чтобы я назвал тебе имя.
— Да.
— У меня есть все имена. Всех, кто когда-нибудь что-нибудь прочитал. Этот рыжий умеет читать?
— Думаю, да. Он ставит печать.
— Тогда он у меня есть. — Глаза на горе щупалец сощурились. — Но за справку платят.
— У нас договор, — сказал Степан. — Там есть пункт о помощи в поиске.
— В поиске твоего имени. Не чужого. — Щупальце лениво покачивалось над бассейном. — Это другая услуга. Дополнительная. Ты ведь понимаешь, что такое дополнительная услуга, курьер?
Степан понимал. В «ЯрДоставке» подъём на этаж был дополнительной услугой. Распаковка тоже. И вынос старой техники.
— Что вы хотите?
— Знание, — сказал Мора. — Одно. С той стороны. Оттуда, откуда ты пришёл. Ты не можешь отдать мне себя, я тебя не прочитаю. Но ты можешь мне рассказать. Одну вещь. Которой здесь нет.
Степан думал. Долго. Мора ждал, и его глаза медленно моргали волнами.
Можно было рассказать что-нибудь безобидное. Про ложки. Про зонтики. Про то, как варят гречку. Степан смотрел на гору щупалец, на бассейн, на существ в балахонах, которые по-прежнему тёрли щупальца страницами, и думал о том, что Мора хранит всё. Навсегда. Любое знание, которое Степан сейчас отдаст, останется в Апокрифе, и однажды, через сто лет, через тысячу, его прочитает кто-то ещё.
— Реклама, — сказал он наконец.
— Реклама?
— У нас это называлось реклама. Это когда ты хочешь, чтобы люди что-то купили, и рассказываешь об этом везде. На стенах. На улицах. В книгах. В песнях. Даже когда тебя не спрашивают. Особенно когда не спрашивают. Пока они не начнут думать, что сами этого хотят.
Мора молчал. Глаза перестали моргать.
— Как буклет, — сказал он медленно.
— Да, только везде, — сказал Степан. — Всегда и на каждом углу.
Гора щупалец затряслась. Мелко, долго, и Степан не сразу понял, что Мора смеётся. Тихо, почти беззвучно, пузырями.
— Ты принёс мне самое страшное знание, — сказал Мора, отсмеявшись, — и даже не понял. Ты принёс мне способ сделать так, чтобы люди хотели знаний, которые им не нужны. — Глаза открылись все разом. — Спасибо, курьер. Это хорошая плата.
— Теперь имя.
— Брюнйольф, — сказал Мора. — Рыжий. Гильдия воров. Рифтен. Подземный трактир «Буйная фляга». Он прочитал у меня одну книгу. Двадцать лет назад. Про то, как открывать замки. Он мне тоже должен, кстати. Но это потом.
* * *
«Буйная фляга» была под Рифтеном, в канализации, в старой цистерне, и в ней пахло сыростью, крысами, пролитым пивом и деньгами. Деньгами пахло сильнее всего. Степан, появившись посреди трактира, ощутил этот запах сразу, как в банковском отделении.
Брюнйольф сидел за столом у стены, в кожаной броне, рыжий, с аккуратной бородкой, с кружкой мёда, и как раз смеялся над чьей-то шуткой. Рядом с ним сидели двое, один тощий, другой толстый, и перед ними на столе лежали деньги, кучкой, и рядом мешок. Степан узнал мешок. Такой же, как тот, что Илдари вытащила из канавы.
Всё замерло.
— Добрый вечер, — сказал Степан. — Брюнйольфу. Лично в руки. Уведомление о незаконном использовании товарного знака.
Брюнйольф взял письмо. Посмотрел на свою руку с тем изумлением, которое Степан видел уже сотни раз, но у Брюнйольфа оно было особенным. Профессиональным. Как у карманника, которого обокрали.