Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 39
«Курьер, именуемый далее Курьер, поступает в услужение Хранителю Знаний, именуемому далее Хранитель, на срок, именуемый далее Вечность...»
Он взял перо, макнул в шевелящиеся чернила и зачеркнул «Вечность». Сверху написал: «Один год».
Глаза на горе щупалец моргнули волной.
«...при этом все знания Курьера, как приобретённые ранее, так и приобретаемые в ходе службы, переходят в собственность Хранителя без права отзыва...»
Зачеркнул.
«...Курьер обязуется доставлять корреспонденцию Хранителя в любые места по указанию Хранителя, в том числе в места, где Курьеру может быть причинён вред, не ограниченный смертью...»
Он перечитал. «Не ограниченный смертью». Зачеркнул «в том числе в места, где Курьеру может быть причинён вред, не ограниченный смертью». Подумал. Зачеркнул «по указанию Хранителя». Вписал: «по согласованию».
«...в случае нарушения Курьером любого пункта настоящего договора Хранитель вправе удержать Курьера в Апокрифе до полного...»
Зачеркнул.
Он читал и зачёркивал, читал и зачёркивал, и свиток под его пером становился всё темнее, всё полосатее, похожим на тетрадь двоечника, которую проверил очень злой учитель. Существа в балахонах стояли вокруг и смотрели. Одно из них, когда Степан зачеркнул особенно длинный пункт про то, что Хранитель имеет право «заменить любое воспоминание Курьера любым другим воспоминанием по своему выбору», издало тихий звук, похожий на всхлип.
— Ты зачёркиваешь, — сказал Мора.
— Я редактирую.
— Мой договор.
— Ваш черновик, — сказал Степан, не поднимая головы. — Договор будет, когда мы оба подпишем. До этого это предложение. Я на него отвечаю.
Где-то наверху, в зелёном небе, несколько страниц сорвались с места и закружились быстрее. Степан не обратил внимания. Он дошёл до пункта, который назывался «Предмет договора», и остановился.
«Хранитель поручает Курьеру взыскание задолженностей перед Хранителем со смертных, взявших у Хранителя знание и не уплативших за него условленной платы, а также процентов за просрочку, исчисляемых...»
— Вот, — сказал Степан. — Вот это интересно. Расскажите.
* * *
Мора рассказывал долго. Голос шёл отовсюду, из книг, из бассейна, из воздуха, и иногда, когда речь заходила о чём-то, что особенно задевало принца, голос становился громче, и страницы вокруг начинали дрожать.
Смертные брали у него знание. Так было всегда. Маги, жрецы, учёные, сумасшедшие, просто любопытные. Находили его книги, Чёрные книги, разбросанные по Нирну, как ловушки на зверя, читали, получали то, что искали: заклинание, тайну, слово, ответ. И обещали заплатить. Своим знанием. Кто-то обещал рассказать свой самый страшный сон. Кто-то обещал первую мысль, которая придёт ему в голову утром, каждое утро, год. Кто-то обещал тайну, которую не знает никто, кроме него. Кто-то обещал отдать то, что узнает в смертный час.
И не платили.
— Почему? — спросил Степан.
— Они забывают, — сказал Мора, и в голосе снова мелькнула обида. — Они смертные. Они забывают, что обещали. Они уходят туда, где мои книги их не находят. Они умирают и уносят с собой то, что задолжали. Мои искатели не могут войти в Нирн без приглашения. Мои слуги не могут найти того, кто не открывает книгу. — Глаза сощурились. — А ты можешь найти любого. Если знаешь имя. А имена у меня есть. Все. Каждого, кто читал.
Он помолчал.
— Их тысячи, — сказал он. — Тысячи должников за тысячи лет.
Степан сидел и слушал, и чем дольше слушал, тем сильнее у него внутри поднималось знакомое чувство. Как в первый день в «Деньгах Сразу», когда толстый Геннадий Палыч вывалил ему на стол папку с двумя сотнями должников и сказал: «Работай, Степан. Тут золотая жила».
— А проценты? — спросил он.
— За каждый день просрочки, — сказал Мора, — одно воспоминание. Любое. По моему выбору.
Степан посмотрел на гору щупалец.
— Тысячи лет, — сказал он. — За каждый день. Это сколько воспоминаний у человека, который у вас тысячу лет назад взял почитать книжку?
— Больше, чем у него было.
— И что тогда?
— Тогда он мой. — Мора сказал это просто, как говорят «тогда он платит штраф». — Весь. С тем, что помнил. С тем, что знал. С тем, что не знал, что знает.
Степан положил перо.
— Нет.
— Нет?
— Без процентов. — Он поднял глаза. — Я беру только честные долги. Сколько человек взял, столько вернёт. Обещал сон — отдаст сон. Обещал тайну — отдаст тайну. Без процентов сверху. Иначе не работаю.
Тишина, которая наступила, была другая. Страницы в воздухе перестали кружиться и повисли. Существа в балахонах застыли, хотя ремень за спиной у Степана давно лопнул и никакого окна не было. Чернила в бассейне перестали парить.
— Ты указываешь мне, — сказал Хермеус Мора медленно, — какую плату брать за моё знание.
— Я указываю, за какую работу я берусь, — сказал Степан. — Вы мне не можете приказать. Вы меня не можете прочитать. Вы можете меня держать здесь. Я сказал, что посижу. — Он откинулся на спинку стула Эленвен. — Подумайте вот о чём. Вы тысячи лет не можете получить ни одного долга. Ни с процентами, ни без. Ноль. Я вам предлагаю получить тело долга. Сон, тайну, утреннюю мысль. То, что они обещали. С тысяч должников. Это больше, чем ноль.
Глаза на горе закрылись. Все разом. И не открывались долго.
Степан сидел и ждал. Он умел ждать. Он однажды прождал шесть часов в подъезде должника, который клялся, что выйдет за водой, и должник вышел, и отдал, потому что шесть часов ожидания под дверью убеждают лучше любых угроз.
Потом глаза открылись.
— Без процентов, — сказал Мора. Голос был тихий, неохотный, и Степан понял, что принцу даэдра физически неприятно это произносить. — Только то, что обещано.
— Хорошо.
Степан взял перо и зачеркнул пункт о процентах. Целиком. Аккуратно, одной линией.
* * *
Дальше было проще. Предмет договора: взыскание. Срок: год. Оплата курьеру: Хранитель ищет знание, необходимое, чтобы вернуть курьеру его имя. Каждый взысканный долг приближает поиск: долги — это знание, которого у Хранителя не было. Где-то в одном из них, может быть, лежит ответ.
— Может быть, — повторил Степан.
— Я не знаю, где он, — сказал Мора. — Я сказал тебе правду. Я не знаю, как достать имя из черновика. Но я знаю, что ответ где-то написан. Или будет написан. Кем-то, кто мне должен.
Степан подумал. Потом кивнул.
— Хорошо. Год. Посмотрим.
Он дописал внизу, в графе «Обязанности Хранителя», то, о чём договорились: доступ курьера в Апокриф и выход из него без препятствий, обязательство Хранителя искать, обязательство Хранителя передать курьеру найденное знание без условий. Перечитал. Свиток к этому моменту был наполовину перечёркнут, и между зачёркнутыми строками, на полях, вверх и вниз, тянулись его исправления, кривые, угольные, как на акте о перемирии.
Потом он перевернул свиток. Обратная сторона была чистая, гладкая, как будто никто никогда не думал, что на ней будут писать.
Он писал минут десять. Мелко, плотно, кириллицей, своим почерком, тем самым, который в школе учительница называла «курица лапой» и который он потом выправил на накладных, потому что клиенты жаловались. Он писал, как пишут сноски в договорах МФО, где самое важное всегда внизу и всегда шрифтом в три раза меньше основного.
Над ним, со всех сторон, тысячи глаз смотрели на то, как он пишет. Он чувствовал их взгляд затылком, плечами, руками. Взгляд был жадный и растерянный.
— Что это? — спросил Мора, когда он закончил.
— Мелкий шрифт.
— Я его не могу прочитать.
Степан поднял голову. Глаза на горе щупалец смотрели на обратную сторону свитка, все разом, и щурились, и моргали, и снова щурились, как щурится человек, который потерял очки и пытается прочитать вывеску через улицу.
— Почему? — спросил Степан, хотя уже понимал.
— Это не язык, — сказал Мора. — Это не язык Нирна. Не язык Обливиона. Не язык Этериуса. — Голос дрогнул. — Я знаю все языки, которые здесь написаны. Все. Этого здесь никогда не писали. До тебя.