Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 33

Степан увидел, как сверкнула в воздухе чёрная струя, услышал шипение, а потом крик. Смола, кипящая, густая, пробила сырые шкуры навеса, и люди под ним заорали и бросили бревно. Наверху, у края стены, стоял Ульв в шлеме, держась рукой за зубец, на одной ноге, а рядом с ним двое стражников с пустым котлом на шестах.

— Ещё! — орал Ульв. — Тащи второй! Пока они не очухались!

Таран остановился в шаге от ворот. Наёмники разбегались, катаясь по траве, сдирая с себя горящие тряпки. Один, самый большой, с замотанным лицом, развернулся, увидел рядом с собой Степана с бумагой в руке и ударил его кулаком в лицо.

Степан встал на колено. Когда он поднялся, наёмника уже не было. Был только таран, брошенный, дымящийся, и решётка с погнутыми прутьями, и сквозь прутья на него смотрела Лидия.

Он подошёл к решётке. Лидия посмотрела на его лицо и на ногу, и ничего не сказала. Он протянул ей сквозь прутья пустой лист, на котором было написано «Наёмнику у тарана».

— Письма не сработали, — сказал он.

— Сработало другое, — сказала Лидия и кивнула наверх, на Ульва.

* * *

Галмар спустился с холма сам.

Степан увидел его, когда стоял у тарана: огромная фигура на коне, в медвежьей шкуре, скакала через поле, через сидящих на траве людей в синем, и люди отползали из-под копыт, и кто-то кричал ему вслед, и Галмар не оборачивался. Он скакал к воротам. За ним скакали человек тридцать, его личная дружина, не сидевшая и не читавшая, потому что их имён не было ни в одном списке Туллия.

Степан знал имя Галмара.

Он полез в сумку. Чистых листов было три. Сургуча не было, кончился на поле. Он написал прямо на колене, углём, крупно, коротко, как пишут записку соседу:

Галмару Каменному Кулаку. Лично в руки. Обернитесь.

И нажал.

Конь застыл на скаку, с поднятыми передними ногами, и Галмар на нём, с топором над головой. Застыли тридцать всадников за ним. Застыла трава под копытами, комья земли, взлетевшие из-под копыт, висели в воздухе, как мошкара.

Степан стоял перед конём, на расстоянии вытянутой руки, и протягивал вверх листок. Рука Галмара опустила топор и взяла.

Галмар прочитал единственное слово: «Обернитесь».

И обернулся.

Степан видел, как он смотрит. Как смотрит на своё войско за спиной. На поле, где посреди наступления, тут, там, по двое, по пятеро, по десятку, сидели на траве люди в синих плащах. Сидели и читали. Разговаривали. Кто-то ел, достав из мешка хлеб. Кто-то перевязывал товарищу ногу. У левой катапульты, разбитой, Кьяр Белая Рука стоял на камне и, размахивая листами, говорил что-то толпе человек в сорок. У одинокого дуба двое пытались развести костёр.

На поле шёл бой. Только шёл он у стен, у лестниц, у ворот, где ещё дрались те, кто не получил уведомлений. А в середине поля, там, где у Галмара была его армия, был лагерь.

Ремень за спиной у Степана слабел.

— Это ты, — сказал Галмар, не оборачиваясь к нему. Голос у него был тихий и страшный. — Это всё ты.

— Это вы, — сказал Степан. — Вы им пять месяцев не платите. Я только напомнил.

Галмар повернулся. Посмотрел на Степана сверху. Он смотрел долго, и лицо его, огромное, бородатое, медленно краснело, от шеи вверх, как краснеет железо в горне.

Ремень лопнул.

Конь Галмара опустился на передние ноги, и копыто прошло в полуладони от Степанова плеча. Галмар взмахнул топором. Степан видел, как топор идёт вниз, к его голове, и знал, что не успеет к обратному письму, и знал, что встанет, и знал, что сейчас будет очень больно.

Топор остановился.

Его остановила рука. Чужая, широкая, в синей перчатке, она схватила Галмара за запястье.

Рядом с конём Галмара, на коне, стоял один из его дружинников. Молодой, светловолосый, с перевязанным лбом. Он держал Галмара за руку и смотрел ему в лицо.

— Не надо, Галмар, — сказал он. — Он прав. Нам не платят.

Галмар перевёл на него взгляд, и Степан увидел, как в этих глазах медленно, тяжело, как жернова, проворачивается понимание. Он знал этого парня. Степан это видел. Знал по имени, знал, наверное, его отца, знал, что тот не получил ни одного уведомления, потому что его не было в списках.

— Он прав, — повторил парень. — Я тебе в прошлом месяце говорил. Ты сказал, после Вайтрана.

Галмар долго молчал. Потом опустил топор.

Над полем, у ворот, всё ещё кричали. У лестниц всё ещё дрались. Где-то за рынком всё ещё горело. Но здесь, вокруг коня Галмара, стало очень тихо.

— Труби отход, — сказал Галмар парню, не глядя на Степана. — К башне. Собрать всех. Тех, кто сидит, тоже. Особенно тех, кто сидит.

Парень кивнул и поднял к губам рог.

Галмар развернул коня. Отъехав шагов на десять, он остановился, обернулся и посмотрел на Степана через плечо. Посмотрел внимательно, сощурившись, и Степан понял, что Галмар снова потерял его лицо, снова держит в памяти только рубаху, сумку и кровь.

— Почтарь, — сказал Галмар. — Я тебя всё равно найду.

— Я знаю, — сказал Степан. — Только вы без имени не найдёте. А я с именем найду.

Рог затрубил.

* * *

Вечером на стенах Вайтрана горели жаровни, а в полумиле от стен, у Западной сторожевой башни, горели костры Галмара. Много костров. Он не ушёл. Он стоял и ждал, и в его лагере, говорили лазутчики, до полуночи орали, считали деньги и снова орали.

Степан сидел в караулке у ворот, за тем же столом, за которым утром Провентус писал уведомления, и смотрел на пустой лист. Нога, пробитая стрелой, затянулась и ныла. Нос распух. На лице засохла кровь, и он всё никак не мог собраться её смыть.

Рядом сидел Эрик, с перевязанной ладонью, в куртке с дырой на месте пластины. Он спал, уронив голову на стол. У него во сне шевелились губы, и Степан, прислушавшись, разобрал: «...и встал Эрик у горящих врат, и вынес оттуда, вынес оттуда...» Дальше Эрик, видимо, ещё не придумал.

Лидия стояла у двери. Её щит был весь в зарубках.

Дверь открылась, и вошёл ярл Балгруф. Без свиты, без Айрилет, в доспехах, грязных, с порезом на щеке. Он подошёл к столу, посмотрел на Степана, потом на Лидию, потом на спящего Эрика, потом снова на Степана.

— Курьер, — сказал он, узнав его по сумке.

— Мой ярл.

— Мне сказали, что Галмар отступил, потому что его люди сели на землю и читали письма. Мне сказали, что их было больше ста. — Ярл помолчал. — Мне сказали, что один из его людей остановил ему руку.

— Да.

— Это правда?

— Да.

Балгруф взял табурет, сел напротив и некоторое время молчал.

— Утром он пойдёт снова, — сказал ярл. — Он должен. Ульфрик не простит ему отступления. А у меня тридцать мёртвых и стена, которую не починить за ночь.

Степан смотрел на пустой лист перед собой.

— Мой ярл, — сказал он медленно. — А если Галмар подпишет?

— Что подпишет?

— Перемирие. — Степан поднял глаза. — Письменное. Вы подписываете, и он подписывает. Вайтран остаётся нейтральным. Братья Бури уходят от стен. Если оба подпишут на моей бумаге, это будет. Так же, как бандиты, которые подписали, что больше не грабят. Рука не поднимется.

Балгруф смотрел на него очень долго.

— Он не подпишет.

— Сегодня утром он бы не подписал, — сказал Степан. — Сегодня вечером у него сто человек сидят у костров и считают, сколько им должны. А у Ульфрика нет денег, чтобы заплатить. Я знаю, сколько у него есть. Ко мне его гонец заходит каждую неделю и жалуется.

Ярл перевёл взгляд на Лидию. Лидия кивнула.

— Пиши, — сказал Балгруф.

Степан взял перо. Он писал медленно и аккуратно, стараясь, чтобы буквы были ровные, потому что это была самая важная бумага, которую он писал в обеих своих жизнях. Сверху он вывел:

Акт о перемирии.

Потом остановился и посмотрел в окно, на далёкие костры у сторожевой башни.

Где-то там, в шатре, сидел Галмар Каменный Кулак, который его не помнил, но знал. Который сказал «я тебя всё равно найду». Который через несколько часов должен был взять в руки этот лист, прочитать, решить. И поставить подпись, если повезёт. Или ударить, если нет.