Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 31

На столе перед ними лежала стопка. Пятьсот с лишним листов, мятых, с пятнами, в некоторых местах прорванных пером. Расписки. Имперские мобилизационные предписания, которые Степан три недели назад разносил по казармам Ульфрика, и на каждом внизу, в строке «получил», стояла подпись солдата. Своей рукой. Своим именем.

Степан привёз их с почтового двора за полчаса, держа Эрика за руку: туда и обратно. Ящик «Виндхельм» в сортировочной был набит ими доверху.

— Кьяр Белая Рука, — читал Эрик с расписки и писал. — Эйнар, сын Эйнара. Хольм Безбородый. Это смешно, он подписался «Безбородый», а я его видел, у него борода до пупа.

— Пиши, — сказал Степан.

Текст был один на всех. Степан придумал его ночью, сидя на ступеньках надвратной башни с разбитым носом, пока Лидия промокала ему лицо снегом. Вспомнил пещеру у Холодного ручья, мужиков в синих плащах, которые жаловались, что им с весны не платят. Вспомнил Ярвальда, гонца, который загнал двух лошадей и сказал за похлёбкой, что последний раз видел жалованье в начале лета. Вспомнил Йорлейфа, о котором ему рассказывал Ярвальд, как тот считает каждый септим и плачет над счетами.

[Имя]. Лично в руки.

Уведомление о задолженности. Ваш работодатель, Ульфрик Буревестник, задолжал вам жалованье за пять месяцев. Сейчас вы участвуете в штурме, не получив оплаты за предыдущие. Рекомендуем обдумать этот вопрос.

Агентство «Лично в руки».

— Сто двадцать, — сказал Провентус, отложив очередной лист. Он посмотрел на Степана поверх стопки. Посмотрел внимательно, и Степан видел, что Провентус опять его не узнаёт и опять, сверившись с бумагами на столе, понимает, кто это. — Сто двадцать уведомлений. Вы действительно собираетесь вручить их во время штурма?

— Собираюсь.

— Лично в руки.

Провентус помолчал. Потом макнул перо и взял следующую расписку.

— Знаете, — сказал он, — за двадцать лет я ни разу не видел, чтобы бумага остановила войну. Но я ни разу не видел и того, чтобы кто-то вручал её прямо на поле. Будет интересно.

Снаружи, за стеной, ударили барабаны.

* * *

Первый камень упал на стену через четверть часа.

Степан стоял на надвратной башне, рядом с Айрилет, и смотрел на поле. Поле перед Вайтраном было широкое, жёлтое от прошлогодней травы, с редкими валунами и с одиноким дубом посередине. По этому полю шло войско.

Оно шло медленно, ровными рядами, синее, с медвежьими знамёнами, и сверху было видно, как по краям строя ползут две катапульты, огромные, деревянные, на колёсах, каждую тащили по двадцать человек. За строем, на холме у Западной сторожевой башни, на коне сидел Галмар. Его было видно даже отсюда: самый широкий, в медвежьей шкуре, с топором, поднятым над головой.

Левая катапульта остановилась. Люди вокруг неё забегали. Рычаг пошёл назад, медленно, со скрипом, слышным даже на стене.

— Ложись! — заорала Айрилет.

Камень прилетел через несколько ударов сердца. Огромный, с бочонок, он ударил в стену шагах в двадцати левее надвратной башни, и стена вздрогнула под ногами, как живая. Брызнули осколки. Двое лучников на стене упали. Один поднялся. Второй не поднялся.

Степан стоял, вцепившись в зубец, и смотрел на того, кто не поднялся. Молодой, в жёлтом плаще, с луком в руке. Лук сломался пополам.

— Курьер, — сказала Айрилет. — Если ты собираешься что-то делать, делай сейчас.

Степан достал из сумки первое уведомление. Кьяр Белая Рука. Командир левой катапульты. Его имя Степан знал наверняка: под распиской Кьяр приписал «командир расчёта», видимо, гордясь должностью.

— Эрик, — сказал Степан.

Эрик стоял у лестницы с топором, бледный, с прыгающим подбородком, в отцовской кожаной куртке, на которую Лидия ночью нашила железные пластины, снятые с какого-то старого доспеха из караулки. Он посмотрел на Степана и протянул руку. Рука дрожала.

— Ты помнишь, что делать? — спросил Степан.

— Рубить канаты, — сказал Эрик. — Там, где они скручены, где толще всего.

— А потом?

— Потом держать тебя за руку.

— Если не успеешь, не геройствуй. Хватай меня и держись. Я уведу.

Эрик кивнул. Губы у него были белые.

Степан взял его руку. Ладонь была мокрая и холодная. Он нажал.

* * *

Катапульта вблизи оказалась огромной, выше дома, и пахла дёгтем, свежим деревом и потом. Вокруг стояли человек пятнадцать. Двое держали рычаг, трое волокли к ковшу следующий камень, остальные стояли с копьями, охраняя, и все замерли, как замирает на фотографии семья у новогодней ёлки, каждый в своей позе.

Кьяр Белая Рука, широкоплечий, рыжий, с левой рукой, покрытой старым белым ожогом от локтя до пальцев, стоял у ворота и смотрел на Степана.

— Доброе утро, — сказал Степан. — Кьяру Белая Рука. Лично в руки.

Рука Кьяра взяла уведомление.

Эрик бросился к катапульте. Он бежал между застывшими людьми, как бегают во сне, когда все вокруг медленные, а ты быстрый, и Степан видел, как на бегу у него с лица уходит страх и появляется что-то другое, сосредоточенное и злое. Эрик подбежал к основанию рычага, где толстые канаты из скрученных жил были натянуты в два жгута толщиной в бедро, и ударил топором.

Топор отскочил. Канат был тугой, как железо.

Эрик ударил ещё раз. И ещё. На третьем ударе жгут лопнул одной прядью и зашипел, раскручиваясь. Эрик закричал что-то нечленораздельное и ударил снова.

Ремень за спиной у Степана ослабевал. Кьяр читал. Степан видел, как его глаза бегут по строкам: «задолжал вам жалованье за пять месяцев». Видел, как Кьяр нахмурился. Как губы его шевельнулись, повторяя: «пять месяцев».

— Повторное уведомление, — сказал Степан и протянул второй лист.

Гвоздь вошёл в голову. Степан ждал его, и всё равно охнул. По губе потекло.

Эрик перерубил первый жгут. Рычаг катапульты, лишённый половины натяжения, дёрнулся вбок и замер, перекошенный. Эрик перебежал на другую сторону, ко второму жгуту.

— Третье, — сказал Степан. Кьяр взял. Мир качнулся.

Второй жгут лопнул с таким звуком, будто порвалась струна размером с дерево. Рычаг рухнул вперёд, ударил ковшом по земле, ковш треснул. Камень, который трое катили к нему, так и остался стоять на земле.

Эрик обернулся к Степану, с топором в руке, с безумными счастливыми глазами.

Ремень лопнул.

Пятнадцать человек ожили одновременно. Двое у рычага шарахнулись от падающего бревна. Трое с камнем выпустили его, и камень придавил одному ногу, и тот заорал. Копейщики развернулись к Эрику.

Эрик стоял один, у развороченной катапульты, с топором для дров, в отцовской куртке с нашитыми пластинами, и на него шли пятеро с копьями.

Степан побежал. Он бежал к Эрику, протягивая руку, и между ними было шагов десять, и он понимал, что не добежит, потому что первый копейщик был ближе.

Первый копейщик ударил. Эрик отбил копьё топором вбок, неуклюже, но отбил, как отбивал, наверное, тысячу раз полено, которое отскакивало от колоды. Второй ударил. Эрик отшатнулся, и копьё прошло по его куртке, по нашитой пластине, и пластина звякнула и отлетела.

Третий не ударил. Третий стоял с копьём, опущенным, и смотрел на Кьяра.

Кьяр Белая Рука стоял у разрушенной катапульты с тремя уведомлениями в обожжённой руке и смотрел на них, не обращая внимания на то, что вокруг. Губы у него шевелились.

— Пять месяцев, — сказал он вслух. Громко. — Пять месяцев. Ребята. Это правда?

Копейщики остановились. Один повернулся к нему.

— Ты о чём, Кьяр?

— Тут написано. — Кьяр поднял листы. — Пять месяцев жалованья. Нам не платят пять месяцев. Я думал, три.

— Пять, — сказал один из тех, что держали рычаг. — С весны. Я считал.

Степан добежал до Эрика, схватил его за руку и, не дожидаясь, пока кто-нибудь вспомнит, что они здесь, нажал на обратное письмо.

* * *

Они вывалились на стену у надвратной башни, и Эрик сразу сел, потому что ноги его не держали.

— Я разрубил, — сказал он. — Ты видел? Я разрубил. Два жгута. Как полено.