Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 3

Целился он чуть левее Степана, в невысокую фигуру в железной кирасе, которая как раз приземлялась после прыжка со стола. На голове у фигуры было ведро.

Степан успел подумать «ведро?», и тут зал остановился.

Топор мертвеца повисел наверху, а потом медленно пошёл вниз, будто у хозяина затекли руки. Голова в шлеме повернулась к Степану, голубые огни в глазницах мигнули. Ещё двое мертвецов, которые лезли из каменных ниш вдоль стен, застряли на полпути. Один успел спустить ноги на пол. Второй так и остался, наполовину высунувшись из своей полки, как пассажир с верхней боковой, которого разбудили на станции. Все трое смотрели на Степана.

Фигура с ведром тоже смотрела. В жести кто-то пробил две неровные дыры на уровне глаз, и из этих дыр на Степана глядела темнота.

Зал был большой, с низким сводом на каменных колоннах. Пахло пылью, тлением и почему-то варёной капустой. Посередине стоял длинный стол с опрокинутыми мисками, в двух жаровнях у стен горел синеватый огонь, где-то под сводом мерно капала вода.

Степан понял, что все ждут его.

Это ощущение он знал. Дверь открывается, а за ней семья в сборе: муж в трениках, жена в бигудях, бабушка с котом на руках, и все смотрят на тебя, потому что ты пришёл с коробкой. В такие секунды главное — не мямлить.

— Добрый день, — сказал Степан, и свод вернул ему голос чуть гулким. — Доставка. У меня письмо для Довакина. Лично в руки.

Ближний мертвец повёл головой в сторону ведра. Жест вышел такой услужливый, что Степан едва не сказал ему «спасибо».

Ведро двинулось к нему. Двигалось оно странно: сначала присело на полусогнутых и пошло гусиным шагом, медленно и вкрадчиво, хотя в зале его видели все, включая мертвецов. Так в детстве подкрадываются к спящему отцу, чтобы вытащить у него из кармана мелочь. На полпути фигура выпрямилась, будто вспомнила, что прятаться уже бессмысленно, и дошла обычным шагом.

Вблизи Довакин оказался ниже Степана на полголовы. Железная кираса на нём была помята в трёх местах, а из-под неё торчал подол синего платья с вышивкой. На правой руке была латная перчатка, на левой — вязаная варежка. За спиной горбом висел мешок такого размера, что из него выглядывали черенок метлы, край медного котла и половина сырной головы.

Степан достал письмо из сумки и протянул.

Варежка взяла его. Довакин не стал разглядывать печать, не перевернул конверт, не спросил, от кого. Он просто сунул письмо за спину, в мешок, и мешок принял его так же равнодушно, как метлу.

— Распишитесь, пожалуйста, — сказал Степан, и только потом сообразил, что расписываться не на чем.

В углу зрения мигнуло окно. Под письмом в папке «Входящие» теперь стояло: «Вручено. Подпись получателя: по желанию». Рядом висела пустая серая строка.

— Ну, может, подпишете всё-таки? Мне для отчёта. — Степан похлопал себя по карманам, которых на рубахе не было. — Ручки у вас нет? Уголька какого-нибудь?

Ведро наклонилось набок, как голова у собаки, которой задали сложный вопрос.

— Вы вообще разговариваете?

Довакин молчал. Мертвецы тоже молчали, но у них хотя бы было оправдание. В тишине было слышно, как капает вода и как потрескивает синий огонь в жаровне.

Потом варежка протянулась вперёд и откинула клапан сумки у Степана на бедре.

— Там пусто, — сказал Степан. — Письмо одно было.

Довакин заглянул внутрь, пошарил варежкой по дну, вытащил её пустой и задумался. Степан видел, как он думает: ведро чуть качнулось вправо, потом влево. Затем латная перчатка взялась за ремень сумки у Степана на плече и потянула.

— Э. — Степан ухватился за ремень с другой стороны. — Это моё.

Перчатка потянула сильнее. Степан упёрся ногами. Два года в коллекторах научили его многому, но перетягивать что-то с человеком в железной кирасе его там не учили. Довакин рванул один раз, коротко и деловито, ремень соскользнул у Степана через голову, и сумка отправилась туда же, куда и письмо, в мешок, между котлом и сыром.

Мертвец, который застрял в верхней нише, медленно втянулся обратно в полку, будто ему стало неловко смотреть.

— Это же форма, — сказал Степан. — Это инвентарь. Вы понимаете, что это служебное?

Довакин его уже не слушал. Он развернулся к столу, одним движением смёл в мешок все миски, какие там были, взял из подставки огарок свечи и, подумав, снял с ближайшей колонны железное кольцо для факела. Кольцо держалось на двух ржавых гвоздях. Довакин оторвал его вместе с гвоздями и тоже убрал в мешок.

Степан смотрел на это и чувствовал, как у него медленно краснеют уши. Он вспомнил общежитие, ноутбук с треснувшей петлёй и свой первый дом в игре, доверху набитый тарелками, вилками и корзинами, которые он тащил отовсюду просто потому, что их можно было взять. Он тогда сложил на столе в гостиной пирамиду из сорока сырных голов и делал скриншоты. Ему было двадцать, и ему казалось, что это смешно.

Довакин закончил с колонной и снова повернулся к нему. Все три мертвеца тоже повернулись. Никто не двигался.

Пауза затянулась, и Степан понял её смысл секунд через десять, когда ближний мертвец очень медленно поднял руку и показал костлявым пальцем на тёмный проход в дальнем конце зала. Так охранник в торговом центре показывает, где выход, когда его спрашивают третий раз.

Курьер в игре всегда уходил. Отдал, сказал своё и пошёл, а у тебя на экране продолжалось твоё. Здесь, видимо, всё было устроено так же. Они ждали, пока он уйдёт со сцены.

— Понял, — сказал Степан. — Всего доброго. Сумку верните, когда будет возможность.

Ведро не ответило. Мертвец с поднятым пальцем кивнул.

Степан пошёл к выходу. Идти мимо них было тяжело ногам, как будто он шёл по свежевымытому полу мимо уборщицы. Он нырнул в проход, сделал шагов десять по узкому коридору, свернул за угол, и у него за спиной зал взорвался звоном, хрипом, грохотом опрокинутого стола и коротким злым стуком металла по металлу. Кто-то упал. Кто-то зарычал. Довакин, судя по звукам, не произнёс ни слова и там.

* * *

Обратная дорога заняла у него, наверное, час, и за этот час он узнал о себе больше, чем за весь сегодняшний день.

Коридоры шли вверх, петляли, ныряли под низкие арки. Стены были сложены из грубого камня и кое-где украшены резьбой: змеи, драконы, люди с длинными бородами. Факелы в железных кольцах горели через один. Через одно же кольца отсутствовали, и на их месте торчали дырки от выдранных гвоздей.

В одном коридоре пол был сплошь в широких каменных плитах, и через каждые несколько шагов из стен торчали ржавые копья, давно выскочившие и так и оставшиеся. Возле них лежал мертвец в кожаных штанах и больше ни в чём. Ни куртки, ни сапог, ни пояса. Дальше лежал ещё один, тоже в одних штанах. Третий был в одних подштанниках.

Степан постоял над третьим. Человек был живой ещё сегодня утром, у него на руке осталась наколка, синий корявый волк, и мозоль от тетивы на пальцах. С него сняли всё, что снималось, включая, судя по светлому следу на пальце, кольцо.

— Это ты, значит, — сказал Степан в сторону, откуда пришёл. — Это ты так играешь.

В зале с качающимися лезвиями он остановился надолго. Три огромных полукруглых лезвия на цепях ходили поперёк коридора, вжик, вжик, вжик, с ровным, почти домашним шорохом. Возле первого на полу лежала половина крысы размером с таксу.

Он подошёл к краю, примерился. Лезвия качались. Он сделал шаг вперёд, думая отступить, если что, и ближайшее лезвие на подлёте к нему замедлилось, повисло в воздухе в метре от его плеча и стало ждать. Остальные два тоже остановились.

Степан прошёл по коридору, стараясь не смотреть на зазубренный край над головой, и на выходе обернулся. Лезвия постояли ещё секунду и снова пошли, вжик, вжик, как будто ничего не было.

Значит, пока он уходит с доставки, его не трогают. Значит, это не милость конкретного мертвеца, это правило. Он отметил это так же, как когда-то отмечал, в каком подъезде домофон открывается на ноль-ноль, а в каком на сто восемьдесят.