Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 29

Олафр, сын Хьялмара — бочки у Конного двора.

Бранд Рыжий — конюшня, факелы.

Йон из стражи — подъёмник у ворот, на рассвете.

Степан прочитал её дважды вверх ногами, пока Галмар читал письмо ярла. Потом поднял глаза.

Галмар смотрел на него. И капитаны смотрели. Галмар, держа письмо в одной руке, другой медленно прикрыл полоску бумаги ладонью.

— Ты что там читаешь, почтарь? — сказал он очень тихо.

Ремень за спиной у Степана был ещё натянут. Он чувствовал его, как чувствуют затянутый пояс: ещё держит, ещё можно, но уже скоро.

— Список, — сказал Степан. — Это ведь те, кто внутри?

Галмар не ответил. Он смотрел на Степана, и в его глазах медленно разгоралось то, что Степан видел однажды у Ульфрика, перед тем как его выбросило в окно. Только у Ульфрика это был холодный огонь, а у Галмара горячий, как раскалённая кочерга.

— Ты отсюда не уйдёшь, — сказал Галмар.

— Уйду. Я всегда ухожу.

И, пока ремень ещё держал, выдернул из-под ладони Галмара полоску бумаги.

Ладонь не сопротивлялась. Она лежала на столе мягкая, ленивая, как во сне, и бумага выскользнула из-под неё легко. Степан сунул её за пазуху. Галмар смотрел на свою ладонь и не мог пошевелить пальцами.

Потом ремень лопнул.

Первый капитан выхватил кинжал из угла карты и ударил. Степан это увидел краем глаза и успел только развернуться. Кинжал вошёл ему в плечо, под ключицу, и мир побелел. Он упал на колено, на утоптанную землю шатра, и сквозь белое услышал, как рычит Галмар, как падает стол, как кто-то кричит: «Держи его! Держи, он сейчас исчезнет!»

Чьи-то руки схватили его за рубаху. Чьи-то за волосы. Огромный кулак, пахнущий железом и дымом, врезался ему в скулу, туда, где только сошёл синяк, и голова его мотнулась в сторону.

Обратное письмо было во внутреннем кармане. Справа. Правая рука не слушалась, в плече торчал кинжал. Степан полез левой, через грудь, неудобно, и пальцы нашли бумагу в тот момент, когда Галмар поднял его за рубаху над землёй, как поднимают мешок с репой.

— Я тебя запомню, — сказал Галмар ему в лицо. — Хоть так. Я тебе сейчас ухо отрежу, и тогда я тебя запомню.

— Не запомните, — сказал Степан разбитыми губами. — Пробовали.

И нажал.

* * *

Он упал на колено посреди длинного зала Драконьего Предела, у самого очага, с письмом для Лидии в левой руке и с кинжалом Братьев Бури в правом плече.

Лидия взяла письмо. Потом увидела кинжал.

Степан не запомнил, что было дальше, минуты две. Он помнил, что Лидия держала его за здоровое плечо и говорила что-то резкое, громкое. Что над ним склонилась жрица Даника, та самая, которая проверяла его на вампиризм, и сказала: «Держите его». Что потом было очень больно, когда кинжал вынимали, и он, кажется, кричал. Что потом боль отступила, как отступала всегда, оставив тупую ноющую тяжесть, и Даника, глядя на его плечо, сказала растерянно:

— Уже затянулось. Прямо у меня на глазах.

— Он так всегда, — сказала Лидия.

— Так не бывает, — сказала Даника.

— У него бывает.

Степан сел. Болели плечо и скула. Рубаха висела лохмотьями, вся в крови, в его собственной. Он залез левой рукой за пазуху и вытащил полоску бумаги, мятую, тоже в крови по краю.

— Мой ярл, — сказал он. — Это вам. Тут трое, они уже в городе. Один у Конного двора, при нём бочки. Второй в конюшне с факелами. Третий из вашей стражи, он у подъёмника ворот. Ударят на рассвете.

Балгруф взял бумагу, прочитал и передал Айрилет. Айрилет прочитала, и лицо у неё стало каменным.

— Йон, — сказала она. — Йон из третьей смены.

— Взять их, — сказал Балгруф.

— Мой ярл, — сказал Степан. — Если вы пошлёте стражу, Галмар узнает. У него наверняка кто-то смотрит. Он поймёт, что план раскрыт, и ударит раньше.

— А если не посылать?

— Пошлите меня, — сказал Степан. — Я знаю имена. Я появлюсь у каждого. Тихо. Никто не увидит, как.

Айрилет посмотрела на него, на его разорванную рубаху, на кровь.

— Ты один, — сказала она. — Ты не боец. Ты их заморозишь, а потом что? Будешь стоять и смотреть?

Степан молчал. Это был хороший вопрос. Это был ровно тот вопрос, который он задавал себе последние две недели, когда дело касалось чего-то сложнее письма.

— Он будет не один, — сказала Лидия.

* * *

Как это работает, они выяснили случайно, в коридоре за тронным залом, за пять минут.

Степан написал первое письмо: «Олафру, сыну Хьялмара. Лично в руки. Вы задержаны по распоряжению ярла Балгруфа. Распишитесь». Второе: Бранду Рыжему. Третье: Йону. И для каждого — по три повторных, заранее, на всякий случай, потому что пункт девятый он помнил лучше, чем собственный адрес на Заречной. И обратные, Лидии, целую стопку.

— Я пойду с вами, — сказала Лидия.

— Вы не можете. Это так не работает. Я ухожу один.

— Почему?

— Потому что... — Он поднял руку с письмом. — Потому что я нажимаю, и меня уносит. Только меня.

Лидия посмотрела на его руку. Потом взяла её. Крепко, как берут за руку ребёнка на переходе, в латной перчатке, так что пальцы у Степана хрустнули.

— Нажимайте, — сказала она.

— Лидия, это...

— Нажимайте.

Он нажал, наполовину уверенный, что сейчас окажется у Конного двора один, с отдавленными пальцами.

Мир сложился, как картонная коробка, и развернулся заново, и Степан стоял в тёмном подвале под Конным двором, среди бочек, в запахе дёгтя и лампового масла.

Лидия стояла рядом. С его рукой в своей. В полном доспехе, со щитом на спине и мечом на поясе.

В углу зрения мигнуло окно, жёлтое, и развернулось само.

Обнаружен сопровождающий: Лидия. Статус: допущен.

Сопровождающий сохраняет подвижность в окне вручения.

Лимит сопровождающих: 1.

Степан моргнул, перечитал и посмотрел на Лидию.

Лидия смотрела мимо него, в глубину подвала, где у бочек стоял на коленях широкоплечий мужик в тёмной куртке и держал в руке зажжённую лучину. Перед ним одна бочка была уже открыта, и из неё тянуло маслом. Лучина в его руке горела ровным неподвижным пламенем, как нарисованная. Сам мужик смотрел на Степана через плечо, с открытым ртом, и не двигался.

— Добрый вечер, — сказал Степан. — Олафру, сыну Хьялмара. Вы задержаны.

Рука Олафра потянулась к письму. Лучина в другой руке осталась висеть над открытой бочкой.

Лидия двинулась.

Степан видел, как она движется, и понимал, что видит это впервые. Всё вокруг стояло: Олафр, лучина, пламя на лучине, пылинки в воздухе. А Лидия шла через эту неподвижность так же легко, как шла по двору хутора с бревном на плече. Она подошла к Олафру, взяла двумя пальцами лучину у него из руки, затушила о мокрую стену. Отцепила с его пояса нож. Потом спокойно, по-деловому, как вяжут мешок, завела ему руки за спину и стянула ремнём.

Олафр всё это время смотрел на письмо, которое держал, и не мог отвести глаз.

Ремень за спиной у Степана ослаб. Олафр моргнул, дёрнулся, понял, что связан, и открыл рот, чтобы заорать. Лидия, не глядя, сунула ему в рот его же скомканную шапку.

— Распишитесь, — сказал Степан машинально.

Олафр промычал что-то сквозь шапку. Лидия посмотрела на Степана.

— Ладно, — сказал Степан. — Без подписи.

* * *

С Брандом было хуже.

Бранд Рыжий стоял в конюшне у ворот, в проходе между стойлами, с двумя горящими факелами в руках и примерялся, куда бросить. Лошади в стойлах храпели и били копытами. Когда Степан появился перед ним с Лидией за руку, лошади застыли тоже, и одна так и осталась стоять на задних ногах, задрав морду к потолку.

Бранд взял письмо. Факелы остались висеть в воздухе на уровне его плеч.

Лидия забрала один факел. Сунула в ведро с водой у входа. Повернулась за вторым.

И Степан почувствовал, что ремень за спиной слабеет быстрее, чем в подвале. Гораздо быстрее. Будто его тянули с двух сторон.

— Лидия, — сказал он. — Быстрее.

Она не успела. Ремень лопнул, когда её рука была в ладони от второго факела. Бранд моргнул, увидел перед собой женщину в доспехах, рявкнул и ударил её факелом наотмашь, в лицо.