Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 27

— Тут все дороги давно никуда не идут, — сказала Лидия.

— Это пока.

Степан обошёл хутор. Заглянул в дом, где под провалившейся крышей росла крапива. В амбар, где пахло сухим сеном и мышами, и где было достаточно места, чтобы разложить по полкам письма для всего Скайрима. В сарай. Поднялся на холм к башенке, залез внутрь по каменным ступеням, выглянул в бойницу. Отсюда, сверху, было видно далеко: дорогу на Вайтран, лес, реку, крыши Ривервуда, дым над ними.

— Беру, — сказал он.

* * *

У Провентуса на этот раз ушло полдня. Форма семь-Б теперь была, целая сотня, Белетор продал её обратно в канцелярию по полсептима за штуку, ровно по той цене, за какую купил четыре года назад, и все остались довольны, особенно Белетор. Но для аренды ярловой земли нужна была другая форма, двенадцать-В, и её, разумеется, не было.

— Печатают в Солитьюде? — спросил Степан.

— Нет, — сказал Провентус и как-то странно на него посмотрел. — Двенадцать-В есть. Вот. — Он вытащил из ящика тонкую пачку. — Просто я подумал, вы спросите про Солитьюд. Все спрашивают.

Он отдал хутор в аренду на десять лет. Двести септимов в год, первый год вперёд. Степан заплатил из того, что заработал на повестках, и у него осталось сорок три септима и чувство, которое бывает у человека, только что взявшего ипотеку.

Строили всем миром.

Лес дала Гердур, с ривервудской лесопилки, со скидкой, потому что у неё на курятнике до сих пор висело «ИЗВИНИТЕ ЗА КУРИЦУ», и она считала, что агентство «Лично в руки» ей теперь отчасти родня. Гвозди и скобы отковал Альвор, ривервудский кузнец, с той самой рукой, которую ему сломал Довакин, уже сросшейся. Работал он молча и сердито, но гвоздей наковал на два септима больше, чем заказывали.

А строил Гримвальд.

Он пришёл со своими восемью через три дня после того, как Степан отправил ему письмо. На письме было написано: «Гримвальду, сыну Торвальда. Работа. Плотницкая. Платим». Гримвальд прочитал его у себя в недостроенном постоялом дворе у Белого моста, где без обозов всё ещё было нечего делать, хотя половина крыши была уже доделана на деньги Мралки, и сказал, по словам Эрика, который при этом был: «Ну наконец-то хоть кто-то пишет мне не про долги».

Пришли они с инструментом, топорами, пилами, рубанками, с мешком гвоздей и с той деревянной лошадкой, которую Гримвальд когда-то вырезал для Эрика, а потом, оказывается, вырезал заново. Эрик взял лошадку, покраснел и унёс к себе.

— Что строим? — спросил Гримвальд, оглядев хутор, и посмотрел на Лидию, потому что Степана он, как всегда, не узнал.

— Почту.

Гримвальд перевёл взгляд на него и помолчал.

— Это как?

Степан объяснил. Дом починить, крышу перекрыть, внизу сделать контору, наверху жильё. В амбаре сортировочную: стеллажи до потолка, по одному на каждый холд, внутри ящики, на каждом ящике город. Сарай под склад: бумага, чернила, сургуч, перья. Колодец оставить. Пасеку оставить. Башенку на холме...

— Башенку под что? — спросил Гримвальд.

— Под ворон.

* * *

Ворон придумал не он. Ворон придумала старуха Сигне.

Она пришла на хутор на второй день стройки, сама, пешком, из лесной избушки за рекой, где жила одна сорок лет. Маленькая, сгорбленная, в платке, с лицом, похожим на печёное яблоко, и с огромным чёрным вороном на плече. Ворон был таким крупным, что Степан сначала подумал, что это не ворон, а небольшая собака с крыльями.

Он узнал этого ворона. Он видел его в первый день, над рекой, у перевала, когда очнулся на обочине.

— Ты тот, что с письмами, — сказала Сигне, глядя на Степана. Глядела она прямо в лицо, долго и внимательно, и Степан вдруг понял, что она смотрит не так, как все. Она не пыталась удержать лицо в памяти. Она его рассматривала.

— Я.

— Мне Карак сказал. — Сигне погладила ворона по голове. — Он тебя видел. В первый день, у реки. Я его послала посмотреть, кто там лежит на обочине, а он прилетел и говорит: там лежит тот, кого не запомнишь.

Ворон Карак наклонил голову и посмотрел на Степана одним чёрным глазом.

— Вы его помните? — спросил Степан. — Ворон вас понимает?

— Вороны всё понимают. — Сигне фыркнула. — Вороны людей по лицу не помнят, им лица не интересны. Они по походке помнят. По запаху. По тому, кто что в руках носит. Карак тебя помнит. — Она поджала губы. — Мне сорок лет никто писем не писал. У меня вороны. Двенадцать штук. Они носят, куда скажешь. Медленнее тебя, но носят. Сами находят. Только им тоже надо знать, к кому.

Степан посмотрел на ворона. Потом на башенку на холме.

Он думал об этом с первого дня в Вайтране: к нему, как к курьеру, должны приходить, чтобы отдать письмо. Он доставлял за мгновение, но принимал медленно, как самая обычная почта: люди шли в «Кобылу», искали Лидию, ждали, пока Лидия объяснит, кто он такой. Половина клиентов до него не доходила.

— Сигне, — сказал он. — А если в каждом городе поставить ящик? Для писем. Человек кладёт письмо в ящик. Ваш ворон прилетает, забирает, несёт сюда. Здесь мы разбираем и доставляем.

Сигне долго смотрела на него. Потом на Карака. Ворон каркнул, коротко и деловито.

— Карак говорит, за каждое письмо кусок сыра, — перевела Сигне. — Мне за всё вместе пять септимов в неделю и чтобы меня тут кормили. Я в лесу сорок лет, мне надоело.

— Договорились, — сказал Степан и полез за листом, чтобы написать договор.

Сигне подписала его крестиком. Ниже, под её крестиком, Карак, которому Степан шутки ради протянул лист, ткнул клювом в чернильницу и оставил на бумаге аккуратную чёрную точку.

В углу зрения мигнуло окно. «Договоры (5)».

* * *

Лидия несла бремя.

Степан наблюдал за этим всю неделю стройки и не мог понять, смешно ему или страшно. Она носила брёвна. По одному на плече, а потом, когда Гримвальд, увидев это, присвистнул и сказал, что она одна стоит троих его парней, по два. Она носила бочки с гвоздями от Альвора. Она носила сундуки с бумагой от Белетора. Она носила стол для конторы, тяжёлый, дубовый, который Гримвальд сколотил из старых досок амбара, и несла его одна, на спине, от амбара до дома, двести шагов, и поставила точно туда, куда Степан показал. Потом вернулась, взяла стул и поставила к столу. Потом пошла за вторым стулом.

— Лидия, — сказал ей Степан на третий день. — Вы же хускарл, а не грузчик.

— Я поклялась нести ваше бремя, — сказала Лидия, вытирая лоб.

— Это фигура речи.

Лидия посмотрела на него долгим взглядом.

— Хускарлы, — сказала она, — фигурами речи не клянутся.

Вечером, когда он сидел над тетрадью в недостроенной конторе, она пришла и положила перед ним свою тетрадь, раскрытую на сегодняшней странице. Почерк у неё за месяц стал ровнее, буквы стали мельче.

«Курьер. Степан. Лица не помню. Сумка. Синяка больше нет. Купил хутор. Строим почту. Я носила брёвна, бочки, стол и два стула. Он говорит, что я не грузчик. Он не понимает. Если он что-то строит, я это несу. Тогда это и моё тоже».

Степан прочитал. Перечитал. Поднял на неё глаза.

— Зачем вы мне это показываете?

— Чтобы вы понимали, — сказала Лидия и забрала тетрадь. — Вы думаете, раз мы вас забываем, то вас для нас и нет. А я каждый вечер читаю тетрадь и знаю, что вы есть.

* * *

К концу второй недели хутор было не узнать.

Крыша дома была перекрыта новой дранкой, светлой, пахнущей смолой. Внизу, в большой комнате, стоял дубовый стол, полки с бумагой, сундук для сургуча и печать «Лично в руки» на цепочке, чтобы не потерялась. Наверху были три комнаты: Степану, Лидии и Эрику, и ещё одна, маленькая, с окном на пасеку, про которую Эрик сказал, что это «на вырост».

В амбаре Гримвальд поставил стеллажи до потолка, девять секций, по одной на каждый холд, и в каждой секции ящички, и на каждом ящичке Эрик, высунув язык, вывел название: Вайтран, Ривервуд, Рорикстед, Солитьюд, Морфал, Данстар, Винтерхолд, Виндхельм, Рифтен, Фолкрит, Маркарт. На одиннадцати ящиках города кончились, и Эрик подписал двенадцатый «Прочее», а тринадцатый, подумав, «Обливион». Степан посмотрел на это и не стал стирать.