Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 26

Её рука взяла письмо. Эленвен позволила ей это, как позволяют собаке взять кость.

— Я знаю, — сказала она. — Я его заказала.

Человек посмотрел на письмо в её руке. Потом на второй бокал, на стул напротив. Потом на неё. Она видела, как он считает в голове, быстро и привычно, как считают лавочники и солдаты: расстояние до двери, время, которое у него осталось.

— Там чистый лист, — сказал он.

— Разумеется. — Эленвен улыбнулась, ровно, с ямочкой на левой щеке. — Я не нуждаюсь в письмах, Степан. Мне нужно было вас увидеть.

Он вздрогнул, когда услышал имя.

Эленвен отметила это так же, как отмечала всё: спокойно, точно, для отчёта, который никогда никому не покажет.

— Присаживайтесь, — сказала она и показала на стул. — У вас ведь есть минута?

Глава 12. Почтовый двор

Стул был мягкий, обитый тёмным бархатом, и Степан сел на самый его край, как садятся в кабинете у начальника, который вызвал тебя после смены.

Бокал перед ним стоял полный. Вино в нём было чёрное, неподвижное, и пламя камина отражалось в нём неподвижным оранжевым пятном. Степан не притронулся.

— Вы знаете моё имя, — сказал он.

— Я знаю всё, что написано, — сказала Эленвен. — Вы сами его написали. На форме семь-Б, в канцелярии Провентуса Авенниция. Очень неосмотрительно для человека, которого никто не помнит.

Она говорила тихо и ровно, без нажима, тем голосом, каким воспитательница в детском саду объясняет, почему нельзя есть песок. Лицо у неё было красивое, точёное, золотистое, с высокими скулами, и Степан смотрел на него и думал, что за последний месяц не видел лица, которое так хорошо помнило бы его самого.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Познакомиться. — Эленвен взяла свой бокал, но пить не стала, только покачала, глядя, как вино обходит стенки. — Вы за месяц сделали в Скайриме больше, чем Туллий за три года и Ульфрик за пять. Вы перессорили армии. Вы наполнили леса дезертирами. Вы вручили ярлу Виндхельма повестку в Легион, и он расписался. Это произвело на меня впечатление. Мало что производит на меня впечатление.

— Я просто ношу письма.

— Да, — согласилась Эленвен. — Это и впечатляет.

Степан почувствовал, как за спиной в воздухе что-то шевельнулось. Ремень. Пока ещё натянутый, но уже не так туго, как в первую секунду.

— Доминион мог бы предложить вам работу, — сказала Эленвен. — Хорошую. Со своим кабинетом, с охраной, с жалованьем, которого не платит Туллий. Вы носили бы наши письма. Только наши. Больше никому.

— Нет.

— Я ещё не назвала сумму.

— Всё равно нет.

Эленвен кивнула, как кивают, когда ученик отвечает ровно то, что ожидал учитель.

— Я так и думала, — сказала она. — С матерей вы не берёте ничего. С таким человеком трудно торговаться. — Она поставила бокал. — Кстати, о матерях. Вы недавно доставили письмо одному молодому человеку. На севере. Из Вайтрана, от Фралии Серой Гривы.

Степан не ответил. Он помнил это письмо: женщина в дорогом, но поношенном платье, тихая, с прямой спиной, пришла в контору поздно вечером и диктовала, глядя в стену. Помнил камеру, тесную, холодную, у моря, и худого человека на соломе, который взял письмо и долго не разворачивал, а потом развернул и заплакал беззвучно, одними плечами.

— Попробуйте написать ему ещё раз, — сказала Эленвен мягко. — Когда вернётесь. Просто попробуйте.

Ремень за спиной ослаб ещё на дырку. Пламя в камине дрогнуло.

— Что вы с ним сделали? — спросил Степан.

— Ничего, — сказала Эленвен. — Он жив и здоров. Насколько это возможно. Мы просто навели порядок в учёте. — Она чуть наклонила голову, и на левой щеке у неё появилась ямочка. — Вы ведь сами объясняли, как это работает. В Рорикстеде. Сыну трактирщика. «Без имени ничего не выйдет».

Пламя в камине качнулось и пошло вверх, живое, трескучее. Тень от бокала задрожала. Где-то внизу, на кухне, снова зазвенела посуда.

Эленвен не пошевелилась. Она сидела напротив и смотрела на него, и Степан понял, что она знала, сколько у него времени, знала с точностью до вдоха, и нарочно дотянула разговор до этой секунды.

— Вот и всё, — сказала она. — Теперь мы с вами просто сидим в моём кабинете. Вы и я. Я могу позвонить в колокольчик, и сюда войдут двое. Они не смогут вас убить, я знаю. Но в подвале этого посольства есть комнаты, в которых очень долго бывает больно. Вы, кажется, уже знаете, как это: больно, а потом встаёшь на колено, а потом опять больно.

Степан сидел неподвижно. Обратное письмо лежало у него за пазухой, во внутреннем кармашке, и до него было сантиметров двадцать.

— Но я не позвоню, — сказала Эленвен. — Я хотела только посмотреть на вас. И чтобы вы посмотрели на меня. — Она взяла бокал и наконец отпила. — Подумайте о моём предложении. Не сейчас. Через месяц, через год. Когда поймёте, что люди, которым вы носите письма, забывают вас каждый час, а ваша хускарл, — она произнесла имя отчётливо, по слогам, — Ли-ди-я, смертна. А я помню вас прекрасно. И буду помнить.

Степан встал. Достал обратное письмо. Рука у него была твёрдая, и он мысленно поблагодарил за это два года в «Деньгах Сразу», где у тебя на глазах орут, плачут и бросаются стульями, а ты сидишь и заполняешь акт.

— Всего доброго, первый эмиссар, — сказал он. — Спасибо за вино.

— Вы его не пили.

— Тогда спасибо за предложение, — сказал Степан и нажал.

* * *

Хульда спала. Письмо вынесло его в её каморку за кухней, она взяла его во сне, не открывая глаз, пробормотала: «Опять ты», и повернулась к стене. Степан постоял в темноте, слушая, как она дышит, потом вышел в зал.

Зал был пуст. В очаге тлели угли. Он сел за стол, достал лист, уголь и написал, не раздумывая:

«Торальду, сыну Фралии. Лично в руки».

Сложил. Посмотрел в угол зрения.

Получатель: Торальд. Адресат не найден. Доставка невозможна.

Он смотрел на эту строку долго. Потом скомкал лист, разгладил, перечитал своё же имя адресата, как будто ошибся буквой, и сложил снова. Окно снова ответило: «Адресат не найден».

Неделю назад этот человек сидел в камере у моря и плакал над письмом матери. Сегодня его не было. Он был жив, Эленвен сказала, что жив, и Степан почему-то ей верил. Но у него больше не было имени. Кто-то в золотом и чёрном сел за стол и вычеркнул его из всех бумаг, и сделал это потому, что Степан бесплатно отнёс ему письмо.

Он долго сидел над пустым листом. Потом развернул тетрадь, где на последних страницах шёл столбик двойных, сто двенадцать имён, и ниже, через пустую строку, написал одно слово, крупно, с нажимом, так что уголь раскрошился:

«Торальд».

И подчеркнул.

Потом подумал о том, что Эленвен знала, как зовут Лидию. Что Рулиндил сидел в этом самом зале, у этой стойки, разговаривал с Лидией, платил ей, смотрел ей в лицо. Что Хульда держит в переднике письмо, где написано его имя и где он живёт. Что в Вайтране его агентство знает каждый, кто умеет читать вывеску.

Утром он сказал Лидии и Эрику, что они переезжают.

* * *

Хутор нашёл Эрик.

Он стоял на развилке, в часе ходьбы от Ривервуда, там, где дорога из Вайтрана расходится на юг, к Хелгену, и на восток, к Айварстеду. Когда-то здесь жил Хальвар Однорукий, держал коз и пасеку, и его пчёлы, говорили в Ривервуде, давали лучший мёд в холде. Хальвар умер шесть лет назад, родни не оставил, и хутор отошёл ярлу. Ярлу хутор был не нужен, потому что ярлу не нужно ничего, что не приносит налогов, и хутор стоял пустой.

На хуторе стоял дом из толстых брёвен, с провалившейся с одного угла крышей, рядом длинный амбар, сарай и колодец с журавлём, а за домом пасека, двадцать с лишним колод, пустых, обросших мхом. И над всем этим, на холме, старая каменная башенка, круглая, в два человеческих роста, с узкими бойницами, которую неизвестно кто и неизвестно зачем построил ещё до Хальвара.

— Вот, — сказал Эрик, разводя руками, будто показывал королевский дворец. — Развилка. Отсюда до Вайтрана полдня. До Ривервуда час. До Рорикстеда день. До Хелгена, ну, где был Хелген, полдня. Все дороги идут мимо.