Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 25

— Перечислите варианты, — сказала она.

Рулиндил собрался.

— Устранить объект, — сказал он. — По донесениям, это невозможно. Ульфрик Буревестник применял к нему Голос. Объект встал. Бандиты в Хьяальмарке, по слухам, сбрасывали его с обрыва. Встал.

— Дальше.

— Изолировать. Посадить в камеру. — Рулиндил поморщился. — Он появляется в запертых камерах. Видимо, и исчезает из них.

— Дальше.

— Подкупить.

— Чем? — Эленвен подняла бровь. — По донесениям, он отказывается от денег. Он отказал Туллию в строке, которая дала бы генералу двести сорок солдат. Он отказал Белетору в пятнадцати процентах. Он берёт с государств десять септимов, а с матерей ничего. Это не продажный человек, Рулиндил. Продажных я узнаю по запаху.

Рулиндил замолчал. Эленвен встала и подошла к окну.

Склон за окном был белый и ровный, ели стояли конусами, вдалеке, за деревьями, поднимался дым из труб Солитьюда. Она смотрела на всё это и думала. Курьер сам по себе её почти не занимал. Курьер был, как говорили в Алиноре, «природным явлением». Нельзя запретить снегопад. Можно построить крышу.

Она думала о правилах.

В одном из донесений за прошлую неделю была фраза, на которую она тогда не обратила внимания. Донесение пришло из Рорикстеда, где объект беседовал с сыном трактирщика. «Без имени — никак». Агент записал это слово в слово, потому что агентов учили записывать слово в слово.

Эленвен вернулась к столу, выдвинула нижний ящик и достала оттуда толстую папку с донесениями за последний месяц. Листала она быстро, привычно, отмечая ногтем строки.

Вот. Рорикстед. Агент, переодетый торговцем мёдом, сидел в «Морозном плоде» в тот вечер, когда объект нанимал сына трактирщика. Объект объяснял юноше, как работает его способность. «Если знаю имя — найду. Если не знаю — никак. Стражника, бандита, торговца — не найду. Только по имени».

Эленвен положила палец на эту строку и некоторое время держала его там, как держат палец на пульсе.

— Рулиндил, — сказала она. — Как зовут заключённого в третьей камере Северного дозора?

— Торальд Серая Грива, первый эмиссар.

— Нет, — сказала Эленвен. — С сегодняшнего дня его зовут Четырнадцатый.

* * *

Распоряжение она писала сама, своей рукой, не доверяя писарю. Писала медленно, с удовольствием, выбирая слова так, как ювелир выбирает камни.

Коменданту Северного дозора. Ондолемару, Маркарт. Всем начальникам мест содержания.

Распоряжение номер сорок семь, о порядке учёта.

С получением сего всем лицам, содержащимся под стражей Доминиона в провинции Скайрим, присвоить порядковые номера. Использование имён содержащихся в устной и письменной речи персонала запрещается. Все документы, содержащие имена, изъять и доставить в посольство для хранения в запечатанном виде. На дверях камер, в журналах, в ведомостях на довольствие указывать только номер.

Содержащимся разъяснить, что обращаться друг к другу по именам также не следует. За нарушение — беседа.

Заключённого Торальда Серую Гриву перевести из Северного дозора в другое место содержания. Место перевода в документах не указывать. Персоналу Северного дозора забыть, что заключённый когда-либо у них находился.

Распоряжение вступает в силу немедленно.

Первый эмиссар Эленвен.

Она перечитала. Потом подумала и добавила ещё один абзац:

Дополнительно. Персоналу мест содержания при обращении друг к другу использовать звания и должности. Имена не использовать. Предосторожность распространяется и на персонал.

Рулиндил, читавший через плечо, долго молчал.

— Первый эмиссар, — сказал он наконец. — Вы думаете, это сработает? Мать знает имя. Мать напишет то же самое имя.

— Мать напишет «Торальду», — сказала Эленвен. — А Торальда больше нет. Есть номер. Номер ни на одной бумаге не связан с этим именем. Ни один человек вокруг него не называет его так. Сам он, если будет благоразумен, тоже перестанет. — Она положила перо. — Курьер найдёт того, у кого есть имя. Значит, нужно убрать имя. Это не так сложно, как кажется. Норды и сами всё время теряют имена. Их называют «стражник», «бандит», «тот, с лесопилки». Мы просто будем аккуратнее.

Рулиндил посмотрел на распоряжение ещё раз, и что-то в его лице снова стало молодым.

— А если не сработает?

Эленвен улыбнулась. Улыбка у неё была ровная, холодная, с ямочкой на левой щеке, и многие в Солитьюде на приёмах находили её очаровательной.

— Тогда, — сказала она, — мы проверим вторую возможность. Ту, что вы не назвали.

— Какую?

— Нанять.

* * *

Вечером, после ужина, Эленвен снова сидела в кабинете. Посольство затихло. Где-то внизу, на кухне, звенела посуда. В камине горел огонь, и в его свете золотая вышивка на её рукавах вспыхивала и гасла, как чешуя.

На столе перед ней лежали три листа.

Первый был копией распоряжения номер сорок семь, уже разосланного. Гонцы выехали в полдень, на лучших лошадях. Через три дня все места содержания в Скайриме перейдут на номера. Через неделю Торальд Серая Грива окажется в месте, о котором не будет написано ни одной строки, и даже караул будет звать его Четырнадцатым.

Второй был письмом Фралии. Эленвен держала его у себя. Она перечитала его в течение дня четыре раза, хотя никогда бы в этом не призналась. «Если оно вернётся, я пойму». Простые слова. Неграмотная женщина из Вайтрана, которая не верила, что её сын умер. В этих словах был какой-то упрямый, нерассуждающий порядок, похожий на ели под окном, и это раздражало Эленвен больше, чем всё остальное.

Третий лист был чистым.

Она долго смотрела на него. Потом взяла перо.

Рулиндил предложил отправить объекту письмо обычным путём, через гонца в Вайтран, как сделал Ульфрик, пригласить его и сделать предложение. Эленвен отказалась. Человек, к которому приходят гонцы, может не прийти. Человек, которому приносят приглашение, может его выбросить. Но если он получает заказ, он идёт.

Он всегда идёт. Это было в каждом донесении. Он шёл в спальню Ульфрика, в нужник к бандиту, в пещеру к дезертирам, в запертую камеру Северного дозора. Его вела бумага с именем. Значит, нужно дать ему бумагу с именем.

С её именем.

Утром Рулиндил съездил в Вайтран. Зашёл в «Гарцующую кобылу». Нашёл хускарла Лидию. Вежливо, с поклоном, заплатил десять септимов, государственный тариф, и попросил доставить в посольство Доминиона, в Солитьюд, письмо первому эмиссару. Лично в руки. Письмо он запечатал при Лидии. Внутри был чистый лист.

Лидия, судя по отчёту Рулиндила, долго смотрела на герб на печати, потом на самого Рулиндила, потом положила десять септимов в ящик и записала в свою тетрадь: «Талмор. Письмо Эленвен. Заплатили. Странный».

Эленвен отложила перо. Писать ничего было не нужно. Всё уже было написано.

Она подвинула к себе второй стул, поставила его напротив своего, по другую сторону стола. Потом встала, подошла к буфету, достала два бокала тонкого стекла, вино из Алинора, тёмное, почти чёрное, и разлила. Один бокал поставила перед собой. Второй — перед пустым стулом.

Огонь в камине трещал. Где-то внизу всё ещё звенела посуда.

Потом звон прекратился.

Эленвен почувствовала это раньше, чем увидела. В кабинете что-то натянулось, как будто кто-то взялся за невидимый ремень и потянул. Пламя в камине выпрямилось и замерло, застыв ровными языками, как нарисованное. Тень от бокала на столе перестала дрожать.

В двух шагах от стола, на ковре, стоял человек.

Рубаха из грубого полотна, чужая, большая. Кожаная сумка через плечо. Сапоги, забрызганные грязью Вайтрана. Лицо... Эленвен смотрела на лицо и видела его, видела очень ясно, обычное, усталое, лет тридцати пяти, с желтоватым следом синяка на скуле. И одновременно понимала, что, если отвести взгляд, оно ускользнёт, как ускользает отражение в ручье.

Она не отвела.

— Добрый вечер, — сказал человек. Голос был тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто много говорит на холоде. — Первый эмиссар Эленвен? Вам письмо. Лично в руки.