Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 23

Лидия у двери издала звук, похожий на кашель. Степан закрыл глаза.

— Провентус, — сказал он, — четыре года ждёт эту форму. Из Солитьюда. Её печатают.

— Да кто её печатает. — Белетор махнул рукой. — Её напечатали четыре года назад. Целую телегу. Телега пришла в Вайтран, возница не нашёл, кому сдать, Провентус был на охоте с ярлом, возница продал мне по полсептима за пачку и уехал. Я думал, это обёрточная.

Эрик посмотрел на Степана. Степан посмотрел на Эрика. Эрик начал смеяться первым, беззвучно, трясясь всем телом и зажимая рот ладонью. Через секунду Степан тоже.

— Беру, — сказал Степан, отсмеявшись. — Бумагу беру. Чернила беру. Сургуч беру. Форму семь-Б беру всю, отнесу Провентусу, пусть радуется. — Он отодвинул в сторону синюю и красную пачки. — А эти — нет.

— Почему? — Белетор искренне удивился. — Они же лучше. Печатные.

— Потому что я хочу их писать сам, — сказал Степан. — Каждую. От руки. Чтобы видеть, кому пишу.

Белетор посмотрел на него, как смотрят на покупателя, который отказывается от скидки. Потом пожал плечами, завязал пачки обратно и убрал в мешок.

— Ну, твоё дело, — сказал он. — А то я бы и Талмору их продал, если бы спросили. Талмор вот спрашивал, кстати. Вчера.

* * *

Последняя женщина пришла в контору поздно вечером, когда Эрик уже спал на сундуке, а Лидия дописывала дневную страницу в тетрадь.

Ей было лет сорок, широкая, в простом платье, с обветренным лицом и с красными от холода руками. Она стояла в дверях кладовки, не решаясь войти, и держала в руках свёрнутый лист.

— Вы курьер? — спросила она у Лидии.

— Он, — сказала Лидия.

Женщина подошла к столу и положила лист перед Степаном.

— Мне сказали, вы находите кого угодно, — сказала она. — Если знаешь имя. Мужа моего зовут Ингвар. Ингвар, сын Хельги. Из Рорикстеда, с северных полей. Ему пришло три бумаги. Одна с орлом. Одна с медведем. Потом опять с орлом, только другая, там было написано, что если он не явится, его дом заберут. — Она говорила ровно, без слёз, как говорят о погоде, когда погода уже случилась. — Он прочитал все три. Сидел над ними ночь. Утром ушёл. Сказал, что не знает, к кому идти, а если пойдёт к одним, другие придут за мной. И ушёл в лес. Говорят, там таких много. В пещере у Холодного ручья. Тех, кому пришло по две.

Степан смотрел на неё. Третья бумага. «Дом заберут». Он такую не писал. Значит, кто-то другой. Значит, кто-то купил у Белетора синюю пачку.

— Я хочу ему написать, — сказала женщина. — Сама не умею. Можно я скажу, а вы запишете?

— Можно.

Она говорила долго. Про корову, которая отелилась. Про крышу, которая течёт над сеновалом. Про соседского мальчишку, который помогает ей с дровами за кусок сыра. Про то, что дом никто не забрал, что за домом никто не приходил. Что она ждёт. Что если он не хочет ни к тем, ни к этим, то пусть не идёт ни к тем, ни к этим, а идёт домой, а если придут, она скажет, что он болен, у него спина, все знают, что у него спина.

Степан писал. Почерк у него за последние недели выправился, буквы стали ровнее, и он старался писать красиво, хотя Ингвар, наверное, читать не умел.

— Сколько я вам должна? — спросила женщина, когда он закончил.

Степан посмотрел на лист. Потом на свою тетрадь, где на последней странице столбиком шли сто двенадцать имён двойных. Потом на стопку повесток на краю стола, имперских и ульфриковых, приготовленных на завтра, по два и по пять септимов за штуку.

— Нисколько.

Он сложил письмо, капнул сургуч, прижал печать. Конверт в углу зрения мигнул: «Ингвару, сыну Хельги. Адресат найден».

Пещера у Холодного ручья была низкая, дымная, освещённая тремя кострами. Вокруг костров сидели люди, человек тридцать, все мужчины, все с обветренными лицами, кто в красном плаще, кто в синем, кто просто в крестьянской рубахе, и у каждого, Степан заметил это сразу, из-за пазухи или из сапога торчал уголок бумаги. Его бумаги.

Все остановились. Тридцать голов повернулись к нему.

Ингвар, сын Хельги, сидел у дальнего костра, худой, сутулый, с давно не бритой бородой. Он взял письмо, развернул, посмотрел на буквы, которых не мог прочитать, и поднял на Степана глаза.

— От жены, — сказал Степан. — Хотите, прочитаю?

Он читал вслух. Про корову, про крышу, про мальчишку с дровами. Про то, что дом никто не забрал. Про спину. Тридцать человек у трёх костров слушали молча, и никто не шевелился, хотя ремень за спиной у Степана уже давно ослаб, и они могли бы.

Когда он закончил, Ингвар долго сидел с письмом на коленях.

— Спина, — сказал он наконец и засмеялся хрипло, как плачут. — Да. Спина у меня правда.

Мужик в красном плаще у соседнего костра откашлялся.

— Курьер, — сказал он. — А моей можно? Тоже написать? Я заплачу. У меня есть. Немного.

— И моей.

— И матери. Она в Морфале.

— А я брату. Брат в Виндхельме, он в синих. Я в красных. Мы с ним полгода не говорили.

Степан стоял посреди пещеры, у костра, с пустыми руками, и смотрел, как к нему тянутся люди, тридцать человек, с его бумагами из-за пазухи и с монетами в кулаках, медными, мятыми, по одной, по две.

— Бесплатно, — сказал он. — Личные письма — бесплатно. Только дайте мне время. Я напишу. Каждому.

Он вернулся в контору за полночь, с тридцатью двумя письмами в сумке, которые нужно было переписать начисто и разнести по всему Скайриму. Лидия не спала. Она сидела у стола со своей тетрадью и посмотрела на него, на его лицо, которого не помнила, и на сумку, которая была полна.

— Это кто? — спросила она.

— Клиенты. Новый тариф.

Он сел, взял чистый лист и наверху крупно написал:

ТАРИФЫ АГЕНТСТВА «ЛИЧНО В РУКИ»

Государственная корреспонденция: десять септимов за штуку.

Личные письма: бесплатно.

Подумал и дописал ниже:

Строка «обязуюсь» не принимается ни от кого.

Наутро он поднял государственный тариф. Туллий заплатил, не торгуясь. Ульфрик заплатил и прислал записку: «Хитрец». А вечером того же дня Хульда, протирая стойку, сказала ему, когда он пришёл с очередным обратным письмом:

— Тебя тут спрашивали. Эльф. Высокий, весь в чёрном, вежливый, как змея на солнышке. Сказал, что от посольства. Оставил вот.

Она положила на стойку маленькую карточку из плотной кремовой бумаги, с золотым тиснением по краю. На карточке не было ничего, кроме одного слова, выведенного тонким, красивым, почти невесомым почерком.

«Скоро».

Глава 11. Аномалия

Эленвен любила утреннюю почту так, как другие любят утренний чай.

Её приносили в половине восьмого, на серебряном подносе, разобранную по стопкам: донесения агентов, переписка с ярлами, сводки из Алинора, частные письма. Частных писем почти не бывало. Эленвен считала, что частная жизнь у посла Альдмерского Доминиона в Скайриме существует примерно так же, как существуют в Скайриме тёплые зимы: о них говорят, но никто не видел.

Кабинет у неё был на втором этаже посольства, с окном на заснеженный склон и на ели, которые садовник по её распоряжению подстригал ровными конусами. Нордам это казалось странным. Эленвен казалось странным, что нордам это кажется странным. Порядок не обязан нравиться тем, для кого его наводят.

Она села за стол, расправила складки чёрной мантии с золотой вышивкой, взяла нож для бумаг, тонкий, из лунного камня, и открыла первое письмо.

Первому эмиссару Эленвен. Посольство, Солитьюд.

Докладываю по вопросу так называемого агентства «Лично в руки», Вайтран. Согласно вашему поручению, мною лично была оставлена визитная карточка у хозяйки трактира «Гарцующая кобыла». Хозяйка карточку приняла, но не смогла описать того, кому её передаст. Сказала: «Он с сумкой». Опрос двенадцати горожан, видевших объект, дал те же результаты: рубаха, сумка, синяк, лица никто не помнит. Достоверно помнят только сопровождающую, хускарла ярла Балгруфа по имени Лидия.