Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 22

Пятьсот на пять септимов. Две с половиной тысячи. Степан посчитал это в голове и почувствовал, как внутри у него что-то одновременно облегчённо выдохнуло и съёжилось.

— Мне нужны списки, — сказал он. — С именами. Без имён не работает.

— Будут списки. У меня в Виндхельме три шпиона. Они знают по имени каждого, кто пьёт в «Очаге и свече».

* * *

Ульфрик заказал ответ через четыре дня.

Ярвальд привёз письмо, загнав вторую лошадь, и на этот раз не уснул за столом, а сразу полез к Лидии с вопросом, где курьер. Письмо было короткое:

Агентству. Слышал, что Туллий призывает моих людей. Хорошо. Я призываю его. Каждый норд, который носит красный плащ, — сын Скайрима, предавший мать. Список прилагаю. Шестьсот имён. Тот же бланк, что я посылал Туллию. Со строкой. Ульфрик

Шестьсот имён на трёх листах. Мелким, плотным почерком Йорлейфа, с пометками на полях: «Форт Серого Ручья», «Драконий мост», «Солитьюд, казармы у ворот».

— И строку оставил, — сказал Степан.

— «Обязуюсь явиться», — прочитала Лидия.

Он долго смотрел на бланк. Потом взял перо и вычеркнул строку. Аккуратно, одной линией, и сверху написал: «Получил».

— Ульфрик заметит, — сказал Эрик.

— Пусть заметит. Я напишу ему, что в этом агентстве только так.

Он написал. Короткое письмо, в Виндхельм, пять септимов, которые он сам за него и заплатил: «Ярл. Бланки переписаны. Строка «обязуюсь» у меня не ходит, ни у вас, ни у Туллия. Если не согласны, верну заказ. Курьер». Через минуту он вернулся с ответом, написанным прямо на обороте его же листа, размашисто, с прорванной пером бумагой: «Согласен. Хитрец. У.».

Эрик прочитал и сказал, что это лучший обмен письмами, который он видел в жизни, и что он вставит его в песню.

* * *

Дальше была работа.

Тысяча сто повесток за три недели, с двух сторон. Комнаты в «Кобыле» уже не хватало, и Хульда, сверившись с письмом в переднике, отдала им под контору заднюю кладовку, где раньше хранились бочки, а теперь хранились бумаги. Кладовка была тёмная, с одним окном под потолком, и пахла мёдом и мышами, но в ней поместился длинный стол, три табурета и сундук для сургуча.

Эрик складывал. Лидия капала сургуч и прижимала печать. Степан писал, вручал, возвращался, писал, вручал, возвращался. Обратные письма Хульде он писал стопкой, по двадцать штук, и Хульда к концу второй недели завела для них отдельную корзину под стойкой и уже не читала, только кивала, когда очередное появлялось у неё перед носом.

Он вручал в казармах, на стенах, в палатках, в походных лагерях, у костров. Он вручал солдатам Ульфрика имперские повестки, и солдатам Туллия ульфриковы. Он стоял посреди ночного дозора на стене Виндхельма и говорил «добрый вечер» человеку в синем плаще, у которого в руке был лук и стрела на тетиве. Он стоял в казарме Замка Мрака перед строем легионеров, которых выстроили для вечерней поверки, и раздавал им по очереди бумаги с медвежьей мордой, и легионеры брали, глядя на свои руки, а центурион стоял и смотрел, как его солдат призывают в армию противника, и ничего не мог сделать, пока Степан не ушёл.

Потом начались двойные.

Первым был Торвар. Степан запомнил его, потому что Торвар был первым, у кого были обе. Он служил в Легионе, в форте Драконьего моста, норд из Фолкрита, лет двадцати пяти, с веснушками и сломанным носом. Неделю назад Степан вручил ему повестку Ульфрика. Сегодня, по списку Туллия, ему же полагалась имперская, потому что Йорлейф и шпионы Туллия, не сговариваясь, записали одного и того же Торвара, сына Хадвара, только Йорлейф как «предателя в красном», а шпион Туллия как «подозрительного, часто бывает в Виндхельме, где у него мать».

Торвар взял имперскую повестку, расписался «получил», полез в карман и вытащил вторую, ульфрикову, мятую, перечитанную, наверное, раз двадцать. Положил их рядом на колене.

— Это как? — спросил он. Голос у него был совсем молодой. — Я в Легионе. Мне пришло, что я обязан в Братья Бури. А теперь пришло, что я обязан в Легион. Я и так в Легионе.

— Это значит, что вас все хотят, — сказал Степан.

— А мне куда? — Торвар смотрел на него снизу, сидя на нарах. — Я же по обеим должен.

— Вы по обеим получили, — сказал Степан. — Должны вы только то, что сами решите.

Торвар не понял. Степан видел, что не понял. Он смотрел на две бумаги на своём колене, с орлом и с медведем, и на лице у него было то, что Степан видел на лицах людей в очередях, когда им в окошке говорили «а вам в соседнее окошко», а в соседнем говорили «а вам в первое».

Через неделю двойных было уже сорок. Через две — под сотню. Степан начал вести отдельный список. Он не знал, зачем. Просто писал в тетради столбик имён, и столбик рос.

* * *

Белетор пришёл в контору на третьей неделе.

Пришёл он сам, без зова, в лучшей своей красной рубахе с чистыми рукавами, с огромным мешком за спиной, и, войдя в кладовку, огляделся с видом человека, который пришёл в лавку конкурента и ещё не решил, презирать её или скупить.

— Значит, это здесь, — сказал он.

— Здесь.

— Ты меня, наверное, не знаешь. — Белетор протянул руку. — Белетор. У меня лавка напротив рынка. Всё на продажу.

— Мы знакомы, — сказал Степан и пожал руку. — Три раза. Я покупал у вас тетрадь.

— Не помню, — сказал Белетор жизнерадостно. — Ну, неважно. Важно, что ты пишешь бумаги. Много бумаг. Я тут посмотрел, кто у Хульды бумагу берёт. Ты берёшь. Мешками. А Хульда берёт у меня. А я ей продаю по своей цене, а она тебе по своей. Это же глупо. Это же два рта на одной ложке.

Он поставил мешок на стол, развязал и начал выкладывать.

Бумага. Пачки, перевязанные бечёвкой. Хорошая, плотная, гладкая, явно не местная. Перья, связками по двадцать. Чернила в глиняных пузырьках, запечатанные воском. Палочки сургуча, красного, жёлтого, чёрного.

— Это из Солитьюда, — сказал Белетор. — Из типографии. По оптовой. — Он полез в мешок глубже и вытащил ещё пачку, отдельную, перевязанную синей лентой. — А это, смотри.

Он развязал ленту.

Бланки. Печатные, с рамкой, с орлом наверху. «Мобилизационное предписание. Настоящим вы, ________, призываетесь...» Сотня, а то и больше.

— Имперские, — сказал Белетор с гордостью. — Настоящие. Писать от руки не надо, вписал имя, и всё.

— Откуда они у вас?

— Купил по случаю. — Белетор подмигнул. — У писаря из Замка Мрака. Он тоже, знаешь, жить хочет.

Потом он вытащил вторую пачку, перевязанную красной лентой, и развязал её тоже.

На этих бланках наверху была медвежья морда. «Призывное предписание армии Братьев Бури. Настоящим ты, ________, сын Скайрима...»

— А эти? — спросил Степан тихо.

— Эти из Виндхельма. — Белетор развёл руками. — Тамошний писарь тоже жить хочет. Все хотят жить.

Лидия у двери положила руку на меч. Не вынула, просто положила.

— Белетор, — сказала она. — Ты торгуешь бумагами обеих армий.

— Я торгую бумагой, — поправил Белетор. — Что на ней напечатано, это уже не моё дело. Моё дело, чтобы человек её купил. — Он посмотрел на Степана. — Ты ведь тоже так. Ты носишь и тем, и этим. Тебе всё равно, что внутри. Мне сказали.

Степан ничего не ответил. Он смотрел на две пачки, синюю и красную, лежащие рядом на столе.

— Пятнадцать процентов, — сказал Белетор. — С каждого бланка, который ты используешь. Это дешевле, чем писать от руки. Ты сэкономишь время. Твой парень, — он кивнул на Эрика, — перестанет складывать до ночи. И Хульде не надо будет больше бегать ко мне за бумагой. Всем хорошо.

Это было разумно. Это было очень разумно. Степан смотрел на Белетора, на его чистые рукава, на его лицо, честное и деловитое, и узнавал это лицо. Он видел его каждое утро, когда брился над раковиной в съёмной однушке на Заречной. Человек, которому всё равно, что внутри, лишь бы дошло.

— Белетор, — сказал он. — А формы семь-Б у вас случайно нет?

Белетор моргнул.

— Есть, — сказал он. — Сотня. Купил года три назад, у торговца из Солитьюда, как макулатуру. Лежат. Никто не берёт. Я ими рыбу заворачиваю. А что?