Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 17

— Генерал, — сказал он. — Я вручаю. Подпись получателя у меня работает. Это значит, что если человек подпишет «обязуюсь явиться», он явится. Даже если не захочет. Ноги сами пойдут.

Туллий поднял бровь. Рикке перестала крутить флажок.

— Это проверено? — спросил генерал.

— Проверял позавчера, — сказал Степан. — На бандитах. Они подписали, что больше не грабят. Теперь не могут. Рука не поднимается.

В комнате стало очень тихо. Туллий смотрел на Степана, и в его усталых глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое. Степан узнал это выражение. Так смотрел начальник смены в «ЯрДоставке», когда узнавал, что можно не платить за переработку.

— Двести сорок солдат, — сказал Туллий медленно. — Которые явятся. Которые не смогут не явиться. Вы понимаете, что это такое?

— Понимаю. Поэтому я так не сделаю.

Туллий не изменился в лице. Только пальцы на столе слегка сжались.

— Объясните.

— Я перепишу бланк. — Степан положил лист на стол. — Вместо «обязуюсь явиться» будет «получил». Человек получил предписание. Он не скажет, что не получал. Это вы получите. Вы получите двести сорок расписок, что каждый знает. А явиться или нет, это каждый решит сам.

— Тогда половина не явится.

— Наверное. Зато я не повешу им на ногу кандалы, которые они не видят. Генерал, я в прошлой жизни людей до дверей доводил. Я не хочу доводить их до могилы своей подписью.

Рикке смотрела на него, и в её лице было что-то, что Степан не смог прочитать: то ли уважение, то ли жалость, то ли досада солдата, которому только что объяснили, что победить можно, но не будут.

Туллий молчал долго.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что я могу найти другого курьера?

— Не можете. Другого нет. Я бы знал. Мне бы рассказали, но меня все забывают.

Туллий фыркнул. Потом, неожиданно для Степана, засмеялся, коротко и хрипло, как кашляют.

— Рикке, — сказал он. — Перепиши бланк. «Получил». Пусть так.

— Генерал...

— Двести сорок расписок, — сказал Туллий, — это двести сорок человек, которые больше не смогут сказать, что их никто не звал. Это лучше, чем ничего. Мы три года имели ничего. — Он повернулся к Степану. — Но у меня есть одна просьба. Одно предписание. Особенное.

Он вытащил из-под пачки ещё один лист и положил сверху.

Бланк был такой же. Орёл, рамка, текст. Только в строку «имя» было вписано от руки, крупно и аккуратно:

Ульфрику Буревестнику, легионеру запаса.

Степан поднял глаза.

— Это шутка?

— Это юриспруденция, — сказал Туллий. — Ульфрик Буревестник служил в Легионе в Великую войну. Был в плену у Талмора. Был освобождён. Из Легиона уволен не был. Никаких бумаг об увольнении нет, я лично проверял все архивы. По документам он легионер запаса. А легионер запаса, — Туллий постучал пальцем по бланку, — при объявлении мобилизации обязан явиться.

— Генерал, — сказала Рикке тихо, — это ярл Виндхельма. Он ведёт против нас войну.

— Значит, он ещё и дезертир, — сказал Туллий. — Пятьсот септимов. Только чтобы он расписался. Лично.

* * *

Двести тридцать девять предписаний они переписывали три дня.

Писал Степан. Рикке прислала из Солитьюда двоих писарей, но писари его забывали каждый час, пугались, что сидят за одним столом с незнакомцем, и бежали к Провентусу проверять, кто он такой, так что на второй день Степан отпустил их домой. Эрик складывал листы втрое и бормотал рифмы. Лидия капала сургучом и прижимала печать, которую Степан заказал у Адрианы в «Небесной кузнице»: простой круг, а в нём два слова, «Лично в руки». Адриана сделала её за ночь и взяла восемь септимов, хотя, судя по тому, как она ругалась на Степана, стоила работа все тридцать.

Вручение заняло ещё неделю.

Барабас из Данстара, кожевник, сидел в бочке с дублёной кожей, когда Степан появился рядом. Он высунул голову, взял предписание и сказал: «Меня здесь нет». Степан сказал: «Распишитесь, что вас здесь нет». Барабас расписался.

Бьярни, сын Бьярни, из Морфала, оказался женщиной. Звали её Бьярни, она была сестрой Бьярни, сына Бьярни, который умер шесть лет назад, и в списки её вписали, видимо, по ошибке, потому что писарь не поверил, что у девочки может быть мужское имя. Бьярни, дочь Бьярни, прочитала предписание, спросила, сколько платят в Легионе, услышала ответ, подумала и расписалась: «Получила. Приду». Степан смотрел на эту строку весь вечер.

Девятнадцать адресатов были мертвы. Конверт на каждого мигал серым: «Адресат недоступен». Степан не знал, что это значит, и Рикке не знала, а писари из Солитьюда, когда он к ним пришёл с этим вопросом, его уже не узнали.

Некий Хьорт из Предела, увидев Степана у себя в доме, заплакал и сказал, что ждал этого письма три года, что каждый день, просыпаясь, думал, что сегодня придут, и что теперь, слава богам, пришли, можно больше не ждать. Он расписался, собрал мешок и ушёл в Солитьюд в тот же вечер. Степан долго стоял в его пустом доме и не мог понять, что чувствует.

Каждый вечер Лидия читала из своей тетради Хульде, кто такой этот человек с сумкой, Хульда проверяла по письму в переднике, ворчала и наливала мёд. Эрик пел. Песня про безликого гонца выросла до шести куплетов, и в «Кобыле» её начали подпевать завсегдатаи, хотя никто из них понятия не имел, о ком она.

На восьмой день у Степана осталось одно предписание. С крупной надписью от руки.

* * *

Он выбрал ночь. Точнее, ночь выбрала его: конверт мигнул «Время доставки: сейчас», когда Степан уже лёг, около полуночи, и минут пять Степан лежал и смотрел на этот конверт в углу зрения, а конверт на него.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно.

Он оделся. Взял предписание. Взял обратное письмо Хульде. Взял второе обратное письмо Хульде, на всякий случай. Подумал и взял третье.

Лидия спала на табурете у его двери, привалившись к стене. Он прошёл мимо неё на цыпочках, спустился в пустой зал, сел за стол и нажал.

* * *

Сначала был запах. Медвежья шкура, сосновая смола, дым, кислое вино и что-то пряное, восточное, может быть, благовоние. Потом тепло. Потом Степан увидел спальню.

Она была огромная, каменная, со сводом, теряющимся в темноте. В очаге догорали поленья, отбрасывая на стены красные отсветы. У стены стояла кровать с резными столбами, застланная медвежьими шкурами, и на кровати, опершись на локоть, полусидел мужчина.

Мужчина был крупный, с длинными тёмными волосами, тронутыми сединой, и с бородой, заплетённой у подбородка. На нём была ночная рубаха из небелёного полотна, почти такая же, как у Степана, только чище. В руке он держал развёрнутый свиток. На столике у кровати стояла кружка и подсвечник с тремя свечами.

Свечи горели, но пламя на них не шевелилось.

Мужчина медленно повернул голову к Степану. Глаза у него были серые, светлые и очень спокойные, как у человека, который многое видел и решил ничему больше не удивляться. Сейчас в них впервые за долгое время мелькнуло удивление.

— Кто ты? — спросил он. Голос был низкий, тяжёлый, с хрипотцой, и даже без крика в нём что-то вибрировало, как струна, которую тронули, а потом придержали.

— Курьер, — сказал Степан. — Ульфрик Буревестник? Вам предписание. Лично в руки.

Ульфрик взял. Его рука, большая, с узловатыми пальцами, медленно отложила свиток на шкуры и взяла бланк. Ульфрик посмотрел на свою руку. Потом на бланк. Потом снова на руку, долго, очень долго, будто увидел в ней что-то, чего не видел за сорок лет.

Потом прочитал.

Степан видел, как Ульфрик читает. Сначала спокойно. Потом брови поползли вверх. Потом на щеке дёрнулся мускул. На слове «легионеру» Ульфрик остановился и прочитал это слово, кажется, раза три. На слове «запаса» дыхание у него стало тяжёлым и медленным, как у быка, который стоит перед воротами и решает, ломать их сейчас или чуть позже.

— Легионеру запаса, — сказал Ульфрик.

— Так в документах. Вас не уволили. Генерал Туллий проверял все архивы.

— Туллий.