Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 14

— Отец, — сказал он, глядя на Лидию. — Это же хускарл. Из Вайтрана. В настоящих доспехах.

— Эрик, — сказал Мралки устало. — Иди на кухню.

— Вы идёте на Гримвальда? — Эрик шагнул к столу, едва не задев Степана топором. — Я слышал. Я всё слышал. Вы идёте на логово разбойников у Белого моста. Я пойду с вами. Я знаю дорогу. Я знаю каждый камень между Рорикстедом и Маркартом. Я могу драться. Я три года рублю дрова.

— Эрик, — сказал Мралки.

— Отец, ты обещал! — Эрик повернулся к нему, и голос у него сорвался вверх, как у подростка, хотя подростком он уже не был. — Ты обещал, что когда придёт настоящее дело, ты меня отпустишь. Вот оно, настоящее дело! Я выйду за этот порог, и в Рорикстеде будут петь песни о том, как Эрик, сын Мралки, повёл отряд против разбойничьего гнезда!

— Никто ничего не поведёт, — сказал Степан. — Я иду один. Отнести письмо.

Эрик посмотрел на него впервые. Видно было, что до этого он Степана просто не заметил: человек в чужой рубахе, с сумкой, с жёлтым синяком на пол-лица.

— Письмо? — переспросил он. — Разбойникам?

— Уведомление о задолженности.

— Уведомление, — повторил Эрик с таким выражением, будто ему сказали, что дракона собираются победить налоговой проверкой. Подумал. — А если они тебя убьют?

— Не убьют.

— Почему?

— Не получится, — сказал Степан. — Проверено.

Эрик посмотрел на его синяк, потом на Лидию, которая кивнула, потом снова на синяк. Лицо у него стало задумчивое и при этом сияющее, и Степан понял, что сейчас услышит что-то нехорошее.

— Бессмертный курьер, — сказал Эрик тихо. — Как в балладе о Безликом Гонце.

— Какой балладе?

— Ну, «Безликий гонец». Старая. — Эрик выпрямился и продекламировал, глядя куда-то поверх головы Степана: — «Не видел никто его лица, ни ярл, ни раб, ни чужой, ни свой, но к каждому в дом, от конца до конца, придёт он с последней своей сумой». Её бабка пела. Это про того, кто приносит весть о смерти.

— Я приношу уведомления о задолженности, — сказал Степан.

— Ну, — сказал Эрик. — Почти.

* * *

С Эриком они договорились так: Степан идёт один, Эрик ждёт в трактире. Эрик согласился так быстро, что Степан сразу понял, что тот не будет ждать в трактире.

Уведомление он написал за стойкой, на листе, который Мралки вырвал из конца своей долговой книги.

Гримвальду, сыну Торвальда. Лично в руки.

Уведомление о задолженности. Вы должны Мралки из Рорикстеда триста септимов, взятые на постройку постоялого двора у Белого моста. Срок возврата истёк. Прошу связаться с агентством «Лично в руки» для обсуждения условий погашения.

Последнюю фразу он написал по привычке, слово в слово, как писали в «Деньгах Сразу». Перечитал, поморщился, но оставил. Другой формулировки для этого жанра человечество пока не придумало.

Обратное письмо было на имя Мралки. Лидия стояла рядом и держала свою тетрадь открытой на странице, где крупно было написано: «Курьер ушёл к Гримвальду. Вернётся сам. Не искать».

Конверт мигнул. Степан нажал.

* * *

Постоялый двор у Белого моста был красивый. Это Степан отметил первым делом, даже раньше, чем увидел людей с топорами. Стены из толстых брёвен, ровных, подогнанных одно к другому так плотно, что между ними не пролезла бы и монета. Над входом резной наличник, драконы и волки, переплетённые хвостами. Крыша была закончена только с одной стороны, а с другой торчали голые стропила, и сквозь них было видно небо. Внутри, в большом зале, посередине, вместо очага горел костёр прямо на дощатом полу, обложенный камнями, и вокруг костра сидели семеро и играли в кости.

Всё остановилось.

Кости, которые как раз катились по доске, докатились и легли. Шестёрка и единица. Семь голов повернулись к Степану. Восьмой, самый крупный, сидел чуть в стороне, на бочке, и строгал ножом какую-то деревяшку. Деревяшка у него в руках остановилась тоже.

Он был широкий, рыжебородый, с толстыми руками, на которых белели старые шрамы от стамески и пилы. Борода у него была заплетена так же, как у Хрольда, в две косицы, только неряшливо, будто плели давно и с тех пор не переплетали. В руке он держал не нож, а резец. А деревяшка была лошадкой, маленькой, с гривой.

— Добрый день, — сказал Степан. — Гримвальд, сын Торвальда? Вам письмо.

Гримвальд взял письмо. Рука его отложила лошадку на бочку, протянулась и взяла, и он посмотрел на неё, на свою руку, так же, как смотрели все до него. Потом развернул. Читал он медленно, по слогам, шевеля губами, и Степан почему-то обрадовался, что он вообще умеет читать.

— Мралки, — сказал Гримвальд, дочитав.

— Да.

— Триста септимов.

— Да.

Гримвальд посмотрел на костёр посреди недостроенного зала, на своих людей, на дыру в крыше, через которую в зал сыпалась мелкая морось.

— Нету, — сказал он просто. — Можешь посмотреть. У нас в общем котле шесть септимов и кусок сыра. Сыр мы, между прочим, у Мралки и сняли. Вместе с мёдом.

— Я понимаю, — сказал Степан.

— Понимаешь, — повторил Гримвальд. — Ну и иди тогда. Передай Мралки, что я помню. Что я верну. Когда будет.

Семеро у костра смотрели на Степана не мигая. Степан почувствовал, как время у него за спиной считает: минута, полторы. Пункт девятый. Он кивнул и вышел через дверной проём, в котором ещё не было двери, и на пороге нажал на обратное письмо.

* * *

— И всё? — спросил Эрик.

Эрик, как и следовало ожидать, не остался в трактире. Он сидел на крыльце «Морозного плода», в той же куртке, с тем же топором, и встретил Степана, когда тот появился посреди зала перед Мралки и отдал ему обратное письмо.

— Пока всё, — сказал Степан. — Первое уведомление. Он его получил. Теперь он знает.

— А если он не заплатит?

— Будет второе. Потом третье.

— И всё? — повторил Эрик. — Письма?

— Письма, — сказал Степан. — В прошлой жизни я на этом два года зарабатывал. Знаешь, чего должник боится больше всего? Угрозы он к утру забывает. А вот когда его помнят, когда каждый день кто-то приходит и говорит: ты должен, утром, вечером, в бане, — это он выдерживает плохо. Драку выдержать проще.

Он сказал это и сам услышал, что говорит это человек, которого не помнит никто, и ему стало неуютно. Эрик ничего не заметил. Он слушал с открытым ртом, как слушают сказку.

Второе уведомление Степан доставил ночью.

Он не выбирал момент, конверт выбрал сам: «Время доставки: сейчас», и когда Степан нажал, его вынесло в темноту, вонючую и тесную, к дощатой двери с вырезанным в ней полумесяцем. Внутри, на деревянном сиденье с дыркой, сидел Гримвальд со спущенными штанами и смотрел на него с непередаваемым выражением.

— Добрый вечер, — сказал Степан, стараясь не дышать. — Вам повторное уведомление.

Рука Гримвальда взяла письмо. Сам Гримвальд, кажется, хотел убить Степана голыми руками, но руки были заняты, одна письмом, другая штанами.

— Ты кто такой, — прошептал он.

— Курьер. Я был у вас днём.

— Не был ты у меня днём. Днём был... — Гримвальд запнулся, нахмурился, в темноте было видно, как он пытается вспомнить. — Днём кто-то был. С письмом. От Мралки. Это ты?

— Это я.

— Я тебя не помню.

— Никто не помнит, — сказал Степан. — Зато письма у вас останутся. Оба. Спокойной ночи.

И вышел, пока время не кончилось. Последнее, что он слышал, уже нажимая на обратное письмо, было яростное шуршание бумаги и глухое: «Да чтоб тебя...»

* * *

Утром к Рорикстеду пришла банда.

Их увидел Лемкиль, который по своему обыкновению висел на заборе. Он заорал, что идут, что с топорами, что за его коровой, и на этот раз оказался прав почти во всём, кроме коровы. По прямой, как линейка, заросшей дороге шли восемь человек, впереди Гримвальд, рыжий, широкий, с плотницким топором на плече, и у каждого в руке что-нибудь было: топор, вилы, дубина, у одного кузнечный молот.

Они остановились посреди деревни, у колодца. Из домов никто не вышел. Ставни захлопывались одна за другой.