Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 13

Потом зачеркнул.

Для возвращения он написал второе письмо, Гердур, короткое: «Это я, курьер. Вернулся». Отдал Лидии сумку на хранение, а оба письма оставил себе.

— Если я исчезну, — сказал он Лидии, — не пугайтесь. Я вернусь минут через десять.

— Через десять минут я могу вас забыть, — сказала Лидия.

— Посмотрите в тетрадь.

Лидия кивнула и вытащила тетрадь из-за перчатки, на всякий случай заранее.

Степан нажал.

Его вынесло на склон горы, под пасмурное небо, в высокую жёсткую траву. Шагах в двадцати Довакин дрался с медведем. Медведь был бурый, огромный, стоял на задних лапах и ревел, а Довакин в мятой кирасе, синем платье и ведре прыгал вокруг него боком и тыкал в медведя топором, и при этом за спиной у него горбом висел мешок, ещё больше прежнего.

Медведь остановился и повернулся к Степану. Довакин тоже.

— Добрый день, — сказал Степан медведю. Медведь опустился на четыре лапы и сел, как собака, которой сказали «сидеть». — Довакин, вам уведомление.

Варежка взяла письмо. Ведро наклонилось над листом, и Степан с удивлением понял, что Довакин читает. Читал он долго. Медведь сидел и смотрел. Ветер гнул траву.

Потом Довакин сунул руку в мешок, покопался, вытащил оттуда кошель и, не глядя, высыпал Степану в ладони пригоршню монет. Монет было много. Они звенели, падали в траву, Степан пытался поймать их и не успевал. Потом Довакин снова полез в мешок и вытащил курицу. Мёртвую, целую, с перьями. Положил её поверх монет.

— Это что, — сказал Степан, глядя на курицу.

Довакин молча показал варежкой на строку в уведомлении: «одну курицу».

— Я имел в виду деньгами.

Ведро наклонилось. Довакин подумал и вытащил из мешка ещё одну курицу.

— Хватит, — сказал Степан быстро. — Хватит, спасибо. А извинение?

Довакин посмотрел на него сквозь дыры в ведре. Потом взял у Степана из-за уха огрызок угля, который тот туда сунул по старой курьерской привычке, перевернул уведомление и на обороте нацарапал что-то короткое. Сунул лист Степану, развернулся к медведю и пнул его в бок.

Медведь заревел и встал на задние лапы.

Степан сунул монеты за пазуху, курицу под мышку, вторую в другую руку и, не читая, что написал Довакин, нажал на обратное письмо.

* * *

Гердур пересчитывала монеты дважды. Получилось восемьдесят семь септимов, на тридцать пять больше, чем требовалось.

— Он переплатил, — сказала она растерянно.

— Он не считал, — сказал Степан. — Я так понимаю, он вообще не считает.

— И что с лишними делать?

Степан подумал.

— Отдайте Доркену, — сказал он. — Он тоже на него ходил.

Гердур посмотрела на него странно, потом отсчитала пятьдесят два септима и ещё восемь сверху.

— Десятая часть, — сказала она. — Это с восьмидесяти семи. Честно.

Степан не стал спорить. Восемь септимов легли перед ним на стол, тяжёлые, медные, со стёртым профилем императора, и рядом с ними две курицы, которые Гердур сразу забрала со словами «в суп пойдут». Лидия смотрела на монеты так, будто это первое жалованье в её жизни. Может быть, отчасти так и было.

Только потом Степан развернул уведомление и прочитал на обороте каракули Довакина, кривые, крупные, совсем как его собственные.

«ИЗВИНИТЕ ЗА КУРИЦУ».

Он показал лист Гердур. Гердур прочитала, хмыкнула и забрала лист себе.

— Повешу у курятника, — сказала она. — Пусть все видят.

Вечером, когда они возвращались в Вайтран, Степан сам нёс сумку, а Лидия несла его тетрадь, потому что сказала, что тетрадь тоже бремя. На подходе к воротам он отсчитал из восьми септимов пять, завернул в лист бумаги и надписал: «Провентусу Авенницию. Лично в руки. В счёт пошлины. «Лично в руки»».

Лидия смотрела, как он пишет.

— Вы отдаёте почти всё, — сказала она.

— Первая выручка, — сказал Степан, — по-хорошему, вся идёт на налоги. Это я ещё с прошлой жизни помню.

Он нажал, исчез, через минуту появился снова, уже без пяти септимов, и они пошли к воротам, где Ульв, увидев Лидию, помахал ей рукой, а Степану просто кивнул, как незнакомому, но приличному на вид прохожему.

Глава 7. Взыскание

Рорикстед стоял посреди равнины, и вокруг него не было ничего, кроме полей. Капуста, пшеница, снова капуста, и через всё это — одна дорога, прямая, как линейка, по которой давно никто не ездил. Степан понял это сразу, ещё на подходе: колеи заросли травой, в канаве у обочины лежало колесо от телеги, и на колесе успел вырасти мох.

У крайнего дома на заборе висел мужик в рваной рубахе и орал на кого-то за сараем.

— Я тебе сказал, не трогай мою корову! — кричал он. — Я тебе сказал, не смотри на неё даже! Она моя!

За сараем никого не было. Степан посмотрел на Лидию.

— Лемкиль, — сказала Лидия. — Он всегда так.

Трактир назывался «Морозный плод» и выглядел так, будто его строили с расчётом на тридцать постояльцев в день, а получали трёх. Длинный зал, длинный очаг, длинные столы, на столах никого. За стойкой стоял пожилой норд с аккуратной седой бородой и протирал кружку, хотя протирать её было незачем: на полке за ним стояло ещё штук сорок, таких же чистых.

— Мралки, — сказала Лидия трактирщику. — Это курьер, про которого вчера говорили в Ривервуде. Он долги взыскивает. Он со мной.

Мралки посмотрел на Лидию, кивнул ей, как старой знакомой, потом на Степана, и лицо у него стало таким, каким становится лицо у пожилого человека, которому предлагают купить пылесос.

— Взыскивает, — повторил он. — А с кого?

— С кого скажете, — ответил Степан. — Если знаете имя.

Мралки поставил кружку. Подумал. Потом нагнулся под стойку и вытащил книгу, толстую, в деревянных обложках, перевязанную бечёвкой. Развязывал он её долго и бережно, как разворачивают пелёнки.

— Тут все, — сказал он. — Все, кто мне должен за тридцать лет. Большинство уже умерли. Или на войне. Или ушли. — Он перелистнул несколько страниц и остановил палец. — Вот этот живой. Гримвальд, сын Торвальда. Плотник. Триста септимов. Три года назад.

— Триста септимов — это много?

— Это, парень, мой трактир за полгода. — Мралки закрыл книгу, но палец оставил между страниц. — Он пришёл ко мне, говорит: Мралки, я построю постоялый двор у Белого моста, на большой дороге. Там обозы ходят каждый день из Маркарта в Вайтран, им надо где-то ночевать. Я тебе с первой выручки всё отдам. И я дал. Он хороший был парень. Руки золотые.

— Был?

— Начал строить. Стены поставил, крышу наполовину. Потом началась война, Братья Бури перекрыли перевал, обозы ходить перестали. А у Гримвальда работники, восемь человек, им платить надо. А платить нечем. — Мралки помолчал. — Теперь они там живут. В недостроенном доме. И грабят тех, кто ещё ездит по дороге. Только по дороге никто не ездит. Так что грабят они в основном друг друга. И меня один раз.

— Вас?

— Бочку мёда с телеги сняли, когда я её из Вайтрана вёз. — Мралки посмотрел в окно. — Гримвальд сам снимал. Стоял, на меня не смотрел. Я ему говорю: Гримвальд, это же я. А он говорит: Мралки, извини, у нас ребята третий день не ели.

Степан записал всё в тетрадь: Гримвальд, сын Торвальда, плотник, триста септимов, недостроенный постоялый двор у Белого моста, восемь работников и бочка мёда.

— Я возьмусь, — сказал он. — Десятая часть с возврата. Без процентов сверху. Сколько должен, столько и спрошу.

— Без процентов? — Мралки поднял бровь. — А что с этого тебе?

— Десятая часть.

— Тридцать септимов.

— Тридцать, — согласился Степан. — Если он вообще что-то вернёт.

Мралки долго смотрел на него, потом на Лидию, потом обратно на книгу.

— Он не вернёт, — сказал он. — Ему нечем. Но ладно. Пусть хоть кто-то к нему сходит. Я не могу. Я его отца хоронил.

* * *

Дверь из кухни распахнулась с таким грохотом, что Лидия положила руку на меч.

На пороге стоял парень лет восемнадцати, высокий, худой, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, в кожаной куртке, которая была ему велика в плечах и коротка в рукавах. В руке у него был топор для дров. На лице — выражение человека, который всю жизнь ждал, что в дверь войдёт судьба, и вот она вошла.