Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 10

— Лидия, — сказал он с совсем другим лицом. — С тобой — это другое дело. Девять так девять.

Степан расплатился, взял тетрадь и посмотрел на Лидию.

— Вы меня забыли, — сказал он. Это был не вопрос.

— Забыла, — ответила Лидия, потому что хускарл не врёт своему тану, даже не совсем тану.

— И всё равно подошли.

— У меня приказ. — Она показала лист за перчаткой. — Там написано: курьер. У вас сумка.

Степан смотрел на неё секунду, потом засмеялся. Смеялся он негромко и как будто удивлённо, сам себе не веря, что смеётся.

— Лидия, — сказал он. — А ведь они вас помнят.

* * *

К полудню она поняла, что он прав, и поняла лучше, чем он сам.

Они ходили по городу, и каждый час повторялось одно и то же. Где-то на середине разговора человек переставал понимать, с кем говорит. Торговка капустой, у которой Степан выспрашивал про цены на перевозку, вдруг замолкала, смотрела на него с подозрением и тянулась к корзине, чтобы прикрыть её рукой. Стражник у колодца, которого Степан расспрашивал про дорогу на Ривервуд, хватался за рукоять меча. И каждый раз Лидия делала шаг вперёд, становилась рядом, и всё возвращалось обратно. Торговка видела Лидию и успокаивалась. Стражник видел Лидию и отпускал рукоять.

Сама она тоже его забывала. Каждый час. Лицо уходило из головы так же, как уходит сон, если сразу после пробуждения не рассказать его кому-нибудь. Но к третьему разу она научилась возвращать его быстрее. Она просто запоминала другое.

Сумка через плечо, с откидным клапаном, с налипшей на коже землёй. Рубаха не по размеру. Синяк на половину лица, сначала фиолетовый, к вечеру желтеющий по краям. Привычка говорить «добрый день» всем подряд, включая собаку у колодца, которая на «добрый день» отвечала рычанием. Привычка ставить ноги чуть врозь, как стоят грузчики, когда ждут, что им сейчас что-то тяжёлое положат на спину. Привычка разговаривать с ней на «вы».

На «вы» с ней не разговаривал никто, кроме ярла, и ярл делал это, когда был недоволен.

Лицо она забывала. Это — нет.

В два часа пополудни они дошли до ворот. Стражник Ульв стоял на своём месте у створки, переминаясь на здоровой ноге, и, увидев Лидию, расплылся в улыбке.

— Лидия! — Он помахал ей кошелём, маленьким, кожаным, и кошель звякнул. — Слыхала? Мне пенсию дали! За три года! Говорят, кто-то за меня прошение написал. С крестиком. И ярлу отнёс. И ярл подписал. А я, хоть убей, не помню, кто. Ты не слыхала?

Лидия посмотрела на Степана. Степан смотрел на кошель в руке Ульва и молчал. Она помнила со вчерашнего вечера, со слов Провентуса в коридоре, что прошение калеки со стены ярлу принёс человек, которого никто не пропускал. Человек, который появился у стола, как будто вырос из пола. Курьер.

— Слыхала, — сказала она. — Его принёс он.

— Кто?

— Он. — Лидия кивнула на Степана. — Курьер.

Ульв посмотрел на Степана. Долго, внимательно, как смотрят на незнакомого человека, которому почему-то хочется верить.

— Ты? — сказал он. — Правда ты?

Степан открыл рот, чтобы, видимо, сказать «понятия не имею», как он говорил это сегодня утром. Лидия этого не помнила, но угадала по тому, как он дёрнул плечом. Потом закрыл рот и кивнул.

Ульв сунул кошель за пояс, шагнул к нему, прихрамывая, и обнял. Неуклюже, одной рукой, стукнув его наручем по плечу, именно по тому, где был ушиб. Степан охнул.

— Спасибо, почтарь, — сказал Ульв ему в ухо. — Слышь. Я тебя забуду, наверное, раз все так говорят. Но ты не обижайся. Я буду знать, что кто-то был.

* * *

Вечером Лидия поднялась в Драконий Предел докладывать.

Ярла в зале не было, он ужинал. Вместо него у стола с картами стояла Айрилет, и красные глаза её были такие же внимательные, как всегда, только теперь Лидии под этим взглядом стало неуютно впервые за пять лет.

— Ну, — сказала Айрилет. — Каков он?

Лидия открыла рот и поняла, что не может ответить.

Она пыталась вспомнить его лицо, и лица не было. Было пустое место, ровное, гладкое, как вода в колодце в безветренный день. Она видела сумку. Видела синяк. Видела ноги, расставленные чуть врозь. Слышала голос, говоривший «добрый день» собаке. Лица не было.

— Не знаю, — сказала она. — Лица не помню.

Айрилет медленно положила обе ладони на стол.

— Ты ходила за ним целый день.

— Да.

— И не помнишь лица.

— Никто не помнит, — сказала Лидия. — Белетор не помнит, Хульда не помнит, стража не помнит. Он сам сказал, что так будет.

— Тогда что ты помнишь?

Лидия подумала. Хускарл докладывает только то, что видел, без украшений.

— Он купил тетрадь, — сказала она. — За девять септимов. Белетор просил пятнадцать. Он весь день расспрашивал людей, кто кому должен, кто у кого не может получить деньги, сколько стоит отвезти мешок муки в Ривервуд. Всё записывал в тетрадь. Ел один раз, кашу. Половину отдал девочке у колодца, у которой ведро. Ульву у ворот дали пенсию по прошению, которое принёс он. Ульв его обнял. Он сказал мне не вмешиваться, если его будут бить, потому что его нельзя убить, а меня можно.

Айрилет долго молчала.

— Его нельзя убить, — повторила она.

— Он так сказал. Вчера его скинули с обрыва бандиты. Синяк ещё на лице.

— Ты видела?

— Синяк видела.

Айрилет выпрямилась и посмотрела в очаг, где огонь лизал толстое полено.

— Ходи за ним, — сказала она наконец. — Каждый день. Докладывай каждый вечер. Всё, что видела, — пиши. Ты ведь умеешь писать?

— Умею.

— Пиши. Если ты его забываешь, пусть твоя бумага не забывает. — Айрилет повернулась к ней. — И, Лидия. Если окажется, что он опасен для ярла, твоя клятва ярлу старше твоей клятвы ему.

— Я знаю, — сказала Лидия.

Она поклонилась и вышла, и уже в коридоре, спускаясь по лестнице, поняла, что сказала «я знаю» не совсем уверенно. Она не знала, почему. Ей нечего было помнить, кроме сумки и синяка, и всё-таки что-то в ней упиралось, как упирается ремень, затянутый на одну дырку туже, чем надо.

* * *

Ночью она стояла у двери крайней комнаты в «Кобыле».

Хульда ворчала, что в её трактире не стоят с мечами в коридоре, потом вынесла Лидии табурет, потом кружку горячего мёда и кусок хлеба с сыром, потом пошла спать. Внизу ещё кто-то пел, потом перестал. Скрипели половицы. За дверью было тихо.

Лидия сидела на табурете, положив меч на колени, и держала в руке тетрадь. Свою, не его. Она купила её сегодня у того же Белетора, за десять, Белетор ей скидку не дал.

Она писала. Медленно, крупно, как учили в храме Кинарет, когда ей было восемь.

«Курьер. Зовут Степан. Лица не помню. Сумка через плечо. Синяк на лице, к утру будет жёлтый. Говорит мне «вы». Говорит «добрый день» собакам. Не тан. Ярл велел ходить за ним. Я поклялась нести его бремя. Его нельзя убить, а меня можно, поэтому он велел мне стоять, если его бьют. Это неправильно. Я подумаю».

Она перечитала. Подумала. Приписала ещё одну строку внизу:

«Он принёс Ульву пенсию. Ульв его обнял. Он охнул, потому что Ульв попал по ушибу. Но не отошёл».

Потом закрыла тетрадь, сунула её за перчатку, рядом с листом приказа, и задремала, привалившись плечом к стене.

Проснулась она от того, что в коридоре было холодно. Свеча в подсвечнике у лестницы догорела. Лидия сидела на табурете у чужой двери, с мечом на коленях, и не знала, чья это дверь и почему она здесь сидит.

Рука сама потянулась к перчатке.

Она достала тетрадь, поднесла к окну, где сквозь щель в ставне падал лунный свет, и прочитала всё с самого начала. «Курьер. Зовут Степан». Сумка. Синяк. «Добрый день» собакам. Ульв.

За дверью кто-то пошевелился, скрипнула кровать, и мужской голос сказал во сне что-то неразборчивое. Лидия расслышала только одно слово, на чужом языке, похожее на «подъезд».

Она убрала тетрадь обратно за перчатку, поправила меч на коленях и села ровнее, спиной к стене, лицом к лестнице.

Глава 6. ООО «Лично в руки»

Утром за дверью сидела Лидия.