Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 74

— Вот именно, — Цируль положил карандаш, — не по спискам и не просто по картам они бьют, Клим Андреевич. Ведь это что получается — если б немцы просто узнали, что в городе существует некая дрожжевая программа, можно было бы ожидать чего? — что начнут стрелять по всему подряд, что с ней связано, уж коль дознались. А этого нет.

Он показал на карту.

— Они словно понимают, какие объекты сейчас важнее.

Клим снова посмотрел на красные точки возле Обводного.

— Дрожжевой, — продолжал Цируль, — сейчас наша главная площадка. Две трети суточного выпуска; с Гидролизного идёт сусло. Микояна и сами много производят, но они и «гуляш» этот самый варят, и концентраты, и супы, и прочее.

Клим задержал палец на Пудожской.

— А институт?

— Здесь я был бы осторожен. Но, если считать вместе с остальными — тоже ложится в картину.

Петельников попытался склониться ниже — и нога немедленно напомнила о себе тупой болью.

— И вот ещё, — сказал Валентин Иванович, доставая ещё один лист. — Посмотрите сюда. Это, наверное, самое наглядное. Общее количество снарядов, выпущенных по городу, остаётся примерно одинаковым — с некоторым ростом, но почти в пределах погрешности; а количество боеприпасов, затрачиваемых на предприятия Дрожжевой программы, особенно ключевые — устойчиво вверх.

— Получается, они не просто стали чаще стрелять по Дрожжевому… — проговорил Клим.

— Да, и вот теперь мы подошли к тому, что мне не нравится больше всего, — сказал Цируль, указывая на колонки цифр. — Похоже, немецкое командование перераспределяет огонь.

— Снимает с других целей? — осторожно спросил Клим.

— Выглядит это именно так. Доля артиллерийского воздействия, приходящаяся на предприятия программы, растёт в тот момент, когда по другим промышленным объектам она падает.

— Насколько надёжно?

— Настолько, чтобы я уже перестал считать это просто совпадением. Недостаточно, чтобы написать в справке: «установлено». Но достаточно, чтобы заниматься этим всерьёз.

Петельников кивнул — вот это уже была правильная формулировка.

— А когда началось, Валентин Иванович?

— Вот тут ещё интереснее, — Цируль вернулся к карте. — Дрожжевой до запуска особого внимания не привлекал. Завод как завод. Частично разукомплектован, эвакуирован, производство прекращено. Потом его начинают восстанавливать; первые линии выходят на режим — появляются близкие разрывы. Выпуск растёт — число обстрелов тоже.

— С каким запаздыванием?

— По-разному. Но в среднем от двух до трех дней. Три. Иногда четыре. Не в те же сутки, нет.

— И слава Богу, — вырвалось у Петельникова.

Цируль вопросительно посмотрел на него.

— Почему «слава Богу»?

— Потому что если бы немецкая батарея начинала стрелять через два часа, как выходила бы наша новая сводка, можно было б начинать искать «крота» прямо в нашем штабе.

Цируль усмехнулся, но усмешка вышла невесёлая.

— Справедливо, товарищ Петельников. А интервал в два-три дня — это может быть что угодно. Агентура — видят, что завод работает, машины приезжают-уезжают. Воздушная разведка, аэрофотосъемки. Потом сведения ещё должны попасть наверх, их нужно оценить, передать команду артиллеристам…

Он замолчал.

— Тогда что мы имеем? — почти бессильно спросил Петельников, уже зная ответ.

Цируль несколько секунд смотрел на карту.

— Мы имеем, Клим Андреевич, неприятный факт. Немецкое командование, независимо от того, каким образом оно получает сведения, начинает всё точнее понимать нынешнее значение объектов дрожжевой программы, — он встал, прошёлся туда-обратно, склонился над картой, упираясь кулаками в стол и Петельников заметил, как побелели костяшки. — Причём понимает не хуже нас.

Глава 32

13 октября 1941 года

Утро началось сразу с трёх хороших новостей, что само по себе заставляло насторожиться; и первую принесла Лена — я ещё только снимал пальто, когда она появилась в дверях лаборатории с журналом в руках. Похоже, опять домой не уходила…

— Саш, иди сюда, — выпалила она с порога.

— И тебе доброе утро.

— Доброе, доброе, — нетерпеливо отмахнулась она. — Иди сюда скорее.

И лицо у неё было такое, что, можно подумать, в одной из колб случилось самозарождение разумной жизни.

— Что случилось?

— Твои уроды химические, ну, те самые, которые ты этой гадостью из ГИПХа травил…

— Никакие не «уроды химические», товарищ Крылова, а образцы, полученные в результате ненаправленного химического мутагенеза, — я сел за стол. — Показывай, что у вас?..

На дальнем столе выстроилось несколько рядов колб — те самые потомки Торулы, которую мы раз за разом обрабатывали полученным из ГИПХа этилметансульфонатом, потом долго и нудно рассеивали, выбирали выжившие колонии и заставляли расти на всё более отвратительном гидролизате. Занимались мы этим уже довольно долго, правда, без особых успехов — большинство полученных образцов либо ничем не отличалось от исходной культуры, либо отличалось в худшую сторону, чего, собственно, и следовало ожидать.

— Вот контроль, — Лена указала на первую колбу. — Вот двадцать седьмая. Вот сорок третья.

На глаз разница была заметна даже мне — культуры выглядели заметно плотнее.

— Какой прирост получили?

— Пока не радуйся, потому что по сухой массе окончательно ещё не подсчитали, но контроль после засева минут сорок раскачивался, эта идёт в рост почти сразу. А через восемь часов у прессованного образца при одинаковом отжиме вес почти на двадцать процентов больше… но вот на нормальной среде всего процентов пять разницы. Сахар утилизирует лучше, там, где контроль уже начинает притормаживать, эта ещё растёт.

Я взял журнал, глянул — разница и впрямь получалась хорошая. Не чудо и не двукратный скачок, но лаг короче, рост увереннее, и к концу опыта сорок третья уже заметно обгоняла исходный штамм.

— На другом гидролизате повторяли?

Лена только возмущённо фыркнула — мол, как это мне такая мысль и в голову-то прийти могла.

— Нет! Не дотумкали без твоих гениальных советов!..

— Голубушка Елена Павловна, — подал голос профессор Павел Антонович от соседнего стола, — не сердитесь так. Александр Сергеевич, всё повторили, конечно же. И на самом плохом гидролизате тоже поставили, хотя, мне кажется, в нём ржавые болты с гайками отмачивать можно…

Лена вздохнула; и я видел, насколько она устала. Перевести б её на усиленное питание, да только куда там! Всё отдаст тем, кому нужнее, по её мнению.

— Простите, Павел Антонович… это я так, с утра не с той ноги встала…

— Вам, голубушка, надо дома спать, а не на диванчике в приёмной притуливаться, — строго сказал профессор. — Товарищ Шереметьев!.. Призываю вас принять срочные меры. Сотрудник товарищ Крылова злостно пренебрегает нормами и правилами охраны труда!..

— Меры будут приняты, — серьёзно сказал я.

Лена немедленно повернулась ко мне:

— Какие ещё меры⁈

— Такие. Самые серьёзные. Сегодня вечером пойдёшь домой и поспишь нормально. И завтра чтобы не появлялась тут раньше десяти утра.

— Саша! Ты спятил⁈ У меня же культуры!..Сорок третью пересевать надо!..

— Вот я и пересею. Или ты думаешь, я петлю со шпателем держать разучился?..

— Может, и разучился… — буркнула она. — А то всё на заводе да на заводе… с комсомолками своими…

— С какими ещё комсомолками⁈

— Сам знаешь, с какими!

— Крылова! Не меняй тему!.. Короче, я сам всё пересею. Покажи только, где у тебя что.

Павел Антонович одобрительно кивнул.

— Вот видите, обнаруживаются всё новые и новые достоинства товарища Шереметьева. А вас, голубушка Елена Павловна, я сегодня лично из лаборатории выгоню.

Ленка трагически вздохнула, словно шекспировская героиня.

— Вот так всегда, — пожаловалась она в пространство. — Невозможно работать в таких условиях! Сплошные травля и преследования!..

— Обратитесь в профком, товарищ Крылова, — сказал я самым официальным тоном, на какой был способен.