Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 71

Я смотрел на всё это с почти физическим облегчением — от прямого попадания нас всё равно не спасло бы ничто, но теперь действительно становилось труднее вывести завод из строя одним случайным снарядом.

Около часа появилась полевая кухня.

Клеменчук после вчерашнего совещания времени терять не собирался. На заводе ещё утром сварили большую пробную партию того самого гуляша — уже почти без масла, с небольшим количеством муки и гидроцеллюлозы. Пока технологи спорили о процентах, решили заодно накормить людей, работавших на укреплении предприятия.

— Проверка в естественных условиях, — невозмутимо пояснил Шарков.

Над котлом поднимался густой пар.

Гуляш выглядел всё так же не слишком вдохновляюще: коричневатая густая масса, кое-где попадались кусочки лука. Гидроцеллюлоза действительно сделала его плотнее; ложка уже не тонула сразу.

Я попробовал — лучше прежнего, не сильно, но лучше.

— Муки меньше, — заметил я.

— На треть, — ответила технолог. — Целлюлоза воду хорошо держит. И уксуса чуть прибавили.

Я снова попробовал.

— Вот столько и оставить.

— Лука б побольше… — она только вздохнула, верно, сама понимая, что лука у нас больше не будет.

Рабочих звали по очереди, чтобы не бросали всё сразу.

Я остался возле кухни — хотел посмотреть, как примут блюдо.

Первый получил свою миску немолодой плотник с серыми усами. Понюхал, осторожно зачерпнул ложкой, проглотил молча — и снова зачерпнул, полной ложкой, потом ещё и ещё.

Следующим подошёл молодой парень в ватнике. Получил миску, отошёл на два шага и начал есть стоя, быстро, жадно, глотая, несмотря на то, что был этот «гуляш» обжигающе-горячим.

Минуту спустя возле кухни уже стояли человек двадцать; разговоры прекратились, слышался только стук алюминиевых ложек о миски.

Один из комсомольцев обжёгся, отдёрнул ложку, подул — и тут же снова сунул её в рот.

Я смотрел на них и молчал — потому что все обсуждения рецептур, вкусовых качеств, количества килокалорий и прочего — стали неважны.

Люди были голодны — ещё не так, как будут голодны через месяц. Они ещё работали, никто не падал на улице, никто не лежал сутками, экономя силы, но они уже и не ели так, как едят нормальные сытые люди — очень быстро, точно боясь, что еда эта куда-то вдруг исчезнет.

Девчонки из МПВО подошли последними.

Та самая, в огромном ватнике и сапогах не по размеру, вцепилась в миску обеими руками.

— Горячее, осторожно, — предупредила раздатчица.

— Ничего, — девушка отошла к стене, присела прямо на штабель досок и сразу зачерпнула полную ложку.

Обожглась — я видел, как дёрнулась — но не выплюнула. Только быстро задышала ртом, проглотила и тут же зачерпнула снова.

Рядом другая девушка, светловолосая, лицо совсем ещё детское, ела так же быстро.

— Не торопитесь, — сказал я машинально. — Горячее же.

Светловолосая подняла на меня глаза.

— А мы с утра ничего не ели, товарищ Шереметьев, — и снова склонилась над миской.

Седоусый плотник с седыми усами выскреб миску небольшой хлебной коркой — тщательно, дочиста.

— Товарищ… — обратился он к раздатчице. — А добавки не будет ли?

Та замялась.

— Норма же…

Я сам не заметил, как у меня вдруг вырвалось:

— Давайте. Всем. Всем, кто сегодня здесь работает — ещё по половине порции. Запишите в расход.

Плотник получил добавку.

— Спасибо, сынок, — и тут голос его дрогнул.

Я не выдержал — отвернулся.

За стеной завода глухо ударило, потом ещё раз — далеко и неопасно, никто из людей даже головы не поднял, рабочие продолжали есть.

Есть, и больше ничего.

10 октября 1941 года

На следующий день мы отправились на лесозаготовки. Именно от них сейчас зависело, будет ли у нас сырьё — кислоту можно было экономить, использовать один и тот же «смачивающий раствор» не один раз, до полной исчерпания им своего действия — но без опилок не будет вообще ничего.

Две полевые кухни стояли возле дороги, чуть в стороне от штабелей. Из труб валил сизый дым, возле котлов возились две женщины в ватниках и красноармеец с поварским черпаком — не знаю уж, откуда его сюда откомандировали.

Увидев нас, начальник участка сразу пошёл навстречу.

— Вот, Александр Сергеевич. Получили, — он кивнул на кухни.

— Сегодня первый день?

— Вчера вечером одну выдачу успели сделать. Сегодня уже как положено — утром и после обеда.

— Сколько людей?

— Триста восемьдесят семь по списку. Сегодня вышло триста шестьдесят два.

Я машинально отметил про себя — значит, Павлов не зря требовал считать по фактическому выходу.

В стороне визжала пила.

Не современная бензиновая, конечно. Двое девушек (и тут девушки!) работали длинной двуручной, размеренно перетягивая её туда-сюда. Ещё несколько человек обрубали сучья, чуть дальше грузили брёвна на грузовики.

Работали медленно, не лениво, а именно медленно, это различие я теперь уже научился видеть — людям приходилось беречь силы.

— А опилки? — спросил я.

Начальник участка показал дальше.

Там стояла небольшая передвижная пилорама; вокруг неё уже громоздилась свежая светлая куча.

— Собираем отдельно. Как велели.

— Корой не сильно забивается?

— Пока терпимо. Только сыро всё.

Сыро было действительно всё.

Земля под ногами чавкала, нудный мелкий дождик то принимался сеять, то затихал на время; на ветвях висели капли, люди работали в мокрых ватниках и брезентовых куртках. До настоящего холода оставалось ещё немного, но я слишком хорошо знал, что будет дальше.

От полевой кухни донёсся звонкий удар половника о край котла.

— Перерыв! Шабаш!.. Подходи на раздачу!..

И здесь произошло то же самое, что вчера на заводе, только ещё заметнее — люди начали подходить почти сразу, и каждому наливали огромную миску, в каждой порции — двести пятьдесят граммов прессованных дрожжей.

И ещё отдельно наливали большую кружку кипятка.

— Чаю нет, — виновато сказал начальник участка.

— Что поделать, — вздохнул я. — Кипяток есть — уже хорошо.

Люди усаживались прямо на брёвна, ели уже не с такой спешкой, ложка за ложкой.

Одна из девушек, что орудовала двуручной пилой, отломила кусочек чёрного хлеба — и стала обмакивать его в «гуляш».

Я смотрел некоторое время, потом спросил:

— Как вчера питание приняли?

Начальник участка усмехнулся.

— Хотите честно? Сперва ругались. Особенно на название. «Гуляш», говорят, а мясо где? Потом, правда, всё съели, и котёл выскребли.

К нам подошёл высокий мужик лет сорока, с пилой через плечо.

— Вы тут по дрожжам главный, говорят?

— Вроде как я…

Вальщик серьёзно кивнул.

— Хорошее дело затеяли. Не окорок свиной, конечно, но есть можно. И сил прибавляет.

— Нравится?

— А чему тут нравиться? — удивился тот. — Еда, вот и всё.

И пошёл себе дальше.

Вот и вся дегустационная комиссия, мелькнуло у меня.

Через полчаса люди снова разошлись по делянке, и перемену я заметил почти сразу; конечно, никто не начал вдруг валить лес вдвое быстрее.

Но тот самый темп, который совсем недавно казался вязким, медленным, осторожным, стал другим. Люди двигались увереннее, перестали так часто присаживаться на брёвна. Возле пилорамы опять выросла очередь подвозимых ветвей и тонких стволов…

Начальник участка тоже это видел.

— Вчера после еды то же самое было, — сказал он.

— Надолго хватает?

— Часа на три-четыре точно легче становится. Вы, товарищи, главное, не останавливайтесь — мы ж не только опилки вам, мы дрова для города…

Дрова. Да, Ленинграду требовалось огромное количество дров — их ведь тоже пришлось нормировать.

Топливопровод проложат только весной 1942 года. И — я знал — что думать об этом начали ещё осенью сорок первого, но — разразившаяся катастрофа снабжения, необходимость проектирования целой инфраструктуры (насосные станции, хотя бы, для начала) отодвинула всё на весну. Но это не значит, что начинать не надо прямо сейчас. Кроме того, можно было бросить временную нитку трубопровода прямо по льду Ладоги — учитывая, разумеется, что топочный мазут по ней качать нельзя, застынет. Плюс надо очень внимательно следить за подвижками льда, проектировать компенсаторы, демпфирующие колена и прочее. Однако, если удастся в декабре перекачивать в сутки хотя бы сто пятьдесят тонн топлива — это уже будет совсем другое дело.