Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 7

Шарков вздохнул, покачал головой. И верно — имеется огромный завод, возможность выращивать на нём дрожжи тоже, а вот растить эти дрожжи было пока практически не на нечем.

Следующим абзацем пошли автоклавы.

Здесь мы окончательно отказались от цифр. Пока Ларин не даст городской список, обещать Андрею Александровичу триста аппаратов, сто или хотя бы пятьдесят было глупостью.

Записали осторожнее — «необходимо организовать в городе несколько пунктов крупнотоннажного гидролиза древесных отходов с использованием имеющегося и вновь изготовляемого оборудования».

— «Вновь изготовляемого» обязательно? — спросил Шарков.

— Обязательно. Если подходящих аппаратов окажется мало, всё равно придётся делать.

Он кивнул, но невесело.

— Боюсь я их напугать, Александр Сергеевич. И товарища Жданова, и даже товарища Сталина.

— Да что вы, Василий Иванович!.. Разве товарища Сталина напугаешь?

Шарков усмехнулся.

— Товарищ Сталин прекрасно разбирается во множестве вопросов, а для этого как раз и надо чётко понимать, что можно сейчас сделать, а что нет, чего не стоит даже начинать.

Последним оставалось самое важное — сколько же именно сырья нам надо? Гидролизата, само собой, но и опилок для его получения?

Мы раз за разом пересматривали перебрали сегодняшние записи, но яснее ситуация не становилась.

— Без заводских технологов это гадание, — сказал Василий Иванович. — Мы даже рабочих объёмов всех аппаратов точно не знаем.

— Поляков и не требует точности до тонны, — заметил я. — Андрею Александровичу надо понимать масштаб.

— Тогда дадим оценку по сохранившимся чанам. С оговоркой, что предварительная.

В итоге вместо красивой цифры написали честно — «производительность определяется объёмом восстанавливаемых линий и обеспечением их гидролизатом; ввод половины сохранившихся мощностей уже позволит на 50% увеличить существующий городской выпуск пищевых дрожжей. Точная расчётная мощность представляется дополнительно после завершения технической описи».

На этом сошлись.

Внизу Василий Иванович первым поставил подпись, я — пониже.

Старший лейтенант государственной безопасности Клим Андреевич Петельников давно перестал замечать, когда кончается один рабочий день и начинается другой.

На его стол лежала очередная сводка.

За последнюю декаду — с двадцать шестого августа по пятое сентября — в Ленинграде и пригородах провели три большие облавы. Ленинград, Пушкин, Петергоф, Колпино. Кроме того — ежедневные проверки по районам и железнодорожным станциям.

Задержанных — семь тысяч триста двадцать восемь.

Три тысячи двадцать человек переданы комендантам как подозреваемые в дезертирстве. Восемьсот семь — в военкоматы. Шестьсот шестнадцать — на эвакуационные пункты. Дальше шёл перечень изъятого оружия — винтовки, автоматы, гранаты, даже два пулемёта.

Он отложил лист.

Вот чем теперь был город.

В ещё работавших общественных заведения, в столовых, на вокзалах, в кинотеатрах — всюду проверяли документы. Патрулироваться железнодорожные пути, по районам работали истребительные батальоны, сформированные ещё в первые дни войны для борьбы с парашютистами и диверсантами. На любой сигнал о подозрительном человеке, о ракете, о странном свете во время тревоги приходилось реагировать — хотя львиная доля таких сообщений после проверки оказывалась либо чьей-нибудь фантазией, либо обычной глупостью.

Но не все.

Немецкая разведка существовала отнюдь не только в газетных передовицах или кадрах «Боевого киносборника»; а фронт подошёл теперь настолько близко, что забросить человека в тыл противника становилось всё проще.

И среди всего этого Клим Андреевич уже который день занимался ещё и вагоном с какими-то проклятыми сепараторами.

Занимался, потому что другого способа «поработать рядом» с Шереметьевым он так и не измыслил. Нет, в мирное-то время, он бы, конечно, сумел — но не сейчас, когда его буквально рвали на части.

На Управление обрушилась настоящая лавина приказов, указаний, распоряжений и срочных требований. И игнорировать их было нельзя.

В городе начинала расцветать спекуляция. Со складов воровали продовольствие, промтовары, «чёрные рынки» возникали то здесь, то там. Нельзя сказать, что всё это было «повсеместно», «везде и всюду», но это было. И Управлению приходилось реагировать.

Он вздохнул и придвинул к себе папку, озаглавленную «Вагон №…»

Сначала дело выглядело проще некуда.

Вагон отправлен, принят такой-то дорогой, в составе эшелона номер такой-то проследовал через такую-то станцию.

А потом, в район Мги, начался хаос.

Клим уже разговаривал с железнодорожниками, поднимал диспетчерские записи, выяснял составы поездов и в который раз убеждался — наверное, легче и впрямь найти иголку в стоге сена.

Просвет появился совсем недавно, когда удалось-таки получить доступ к вывезенным со станции документам — в ночь, когда обстановка вокруг Мги сделалась катастрофической, часть вагонов с неё срочно вывели в составе сборного состава на Саблино.

Станция эта ещё удерживалась нашими войсками, и вагоны оттянули дальше, к Слуцку, за которым уже был Пушкин.

Тут след вагона окончательно терялся. Может, его смогли дотащить до города, а, может, оставили где-то на промежуточных станциях, в каком-нибудь тупике.

Во всяком случае, теперь можно было начинать проверку. Клим снял трубку.

— Дежурный? Соедините меня с железнодорожным отделом.

6 сентября

Следующее утро встретило меня опилками, их разом приехало не просто много, а очень много — решение о направлении нам древесных отходов начинало исполняться.

И вот сейчас

Они лежали прямо во дворе института громадной желтовато-серой кучей, возле которой стояла полуторка с поднятым бортом и совершенно незнакомый мне мужчина в ватнике, явно водитель.

— Это что? — остановился я.

Шофёр покосился на меня с плохо скрываемым раздражением.

— Опилки. Не вишь, что ли?

— Вижу, что опилки.

— Тогда чего спрашивашь зазря?

— Не зазря, а — откуда опилки? С какого завода?

— Накладную смотри, там всё сказано, — буркнул мужичок, ныряя в кабину. — Сейчас дам…

Пока он рылся у себя так, я подошёл ближе, зачерпнул горсть; опилки оказались вперемешку со стружкой, кусками коры, щепой. Это было нормально.

Ненормальным оказался угольный шлак — в количествах, ржавые гайки, несколько винтов, а потом и стальная стружка.

— Откуда это?

— С деревообделочного цеха, — водитель вынырнул на свет Божий с какими-то бумажками. — Нам сказали все отходы собирать отдельно и вам везти. Вот и привезли.

Я мельком глянул в документы — тот самый завод имени Сталина, он же Металлический.

— А прежде куда отходы девали?

— В котельную по большей частью. Что совсем никуда — на свалку вывозили.

Надо понимать, «совсем никуда» означало дикую смесь всего, что только шло в отходы.

В общем, первый результат организованного снабжения сырьём состоял в том, что нам привезли весь заводской мусор.

— Это ж нельзя в автоклав, — вырвалось у меня.

— Не моё дело, — равнодушно сказал водитель. — Не я грузил, не я выбирал. С начальством разбирайтесь, гражданин.

И ведь не возразишь, не поспоришь.

Виноватых нет, а использовать половину привезённого я не мог без предварительной сортировки.

За спиной послышался голос Шаркова:

— Александр Сергеевич, вы уже с утра нашли, с кем поругаться?

Я молча протянул ему гайку; он покачал головой.

— Сито надо ставить. Они нам всё внутри исцарапает. А уж если в футерованный автоклав такое богатство попадёт — пиши пропало, защиту повредит как пить дать.

— Сита ставить придётся, да, — сказал я. — Как ни печально. Магнит бы хорошо, но…

— Ну, батенька,— усмехнулся Шарков, — вы б ещё лаборантов затребовали, опилки на весах взвешивать и по фракциям сортировать!..