Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 6

Я кивнул.

Да, это уже не уровень даже обкома. Это непосредственно товарищ Сталин, товарищ жёсткий и неуступчивый. Чтобы его убедить, нужны железные аргументы, особенно сейчас.

И, надо сказать, я Иосифа Виссарионовича прекрасно понимал. В стране и так хаос, сотни, тысячи предприятий эвакуируются на восток, и, если сейчас начать «в порядке исключенимя» тасовать ведомственную принадлежность того или иного предприятия, очень скоро вообще будет невозможно ничем руководить, ибо всё окончательно запутается.

Поляков уже взялся за ручку дверцы, но у меня был ещё один вопрос, который я, увы, всё откладывал.

— Константин Михайлович! А Герасимов? Удалось вывезти?.. Потому что мы о нём так ничего и не услышали…

Поляков остановился, покачал головой и даже переспрашивать не стал — помнил.

— Не, Александр Сергеевич, не вывезли.

У меня внутри всё похолодело.

— Константин Михайлович, но… почему же? Этот вопрос имеет очень важное значение, и я —

— И вы мне уже тогда прекрасно всё объяснили, — перебил Поляков. — Помните, Алексндр Сергеевич, что я вам тогда сразу сказал?.. — что транспорт дать могу, а обещать, что он до Пушкина доберётся — нет.

— Но ведь машины уже посылали?

— Конечно, посылали!.. — раздражённо бросил Поляков. — Но… до Пушкина он не дошли, военные по дороге перехватили.

— То есть как — перехватили? — не сразу понял я.

— Да вот так и перехватили, товарищ Шереметьев. Машины шли пустые; на посту остановили, посмотрели документы и уже хотели дальше отправлять, но тут явился некий капитан-артиллерит и забрал под боеприпасы. У него свои грузовики то ли разбомбили, то ли они вообще пропали. А снаряды на позиции везти было надо сейчас, а не после того, как мы с вами разберёмся, чьё распоряжение важнее. Вот и всё.

— Но там же бумага из обкома была!

— Была, — спокойно ответил Поляков. — Старший группы именно это капитану и сказал. На что получил примерно такой ответ — что хоть из обкома, хоть из Центрального Комитета — а батареи без снарядов, снаряды возить не на чем.

Я только и мог, что вздохнуть; и в самом деле, что тут возразишь?

Где-то там прямо сейчас шёл бой. И если перед командиром невесть откуда материализовались пустые грузовики с шофёрами и бензином, а ему не на чем подвозить боеприпасы, профессору Герасимову со его коллекцией микроорганизмов неизбежно приходилось ждать.

— Машины-то хоть вернули? — спросил я с унынием.

— Разбираемся, — вздохнул Поляков. — Люди вернулись, а вот из машин только одна. Я сегодня попробую отправить другие.

— Константин Михайлович, тогда я сам—

— Нет, — быстро ответил он, не дав мне даже договорить. — Мы с вами это уже обсуждали, Александр Сергеевич. Вас я туда не пущу.

— Но —

— Нет, даже не просите. И Василия Ивановича не пущу тем более. И тогда это вам говорил, и сейчас повторю.

Шарков рядом негромко кашлянул, однако вмешиваться не стал.

— Константин Михайлович, там же не просто старый профессор. Там коллекция. Если за вывоз возбмётся человек, не знающий, что именно брать —

— Значит, отправим человека, который будет знать, но не вас, — отрезал Поляков. — Мне совершенно не улыбается ради спасения одной коллекции потерять людей, на которых сейчас держится вся эта ваша затея с дрожжами.

— А если и следующие машины опять заберут?

Поляков некоторое время смотрел на меня.

— Тогда будем посылать ещё раз и уже я с ними сам поеду.

— А если дорогу перережут?

Губы у него сжались в тонкую линию и ответил он далеко не сразу.

— Поэтому и торопимся, — наконец сказал Поляков. — Вы пишите записку. А Герасимовым я займусь.

Он сел в машину.

Я остался возле проходной, глядя, как шофёр заводит двигатель — батарея, видать, села и пришлось использовать «кривой стартёр», то есть рукоятку.

До Пушкина отсюда было совсем недалеко, в мирное время — и вовсе смешное расстояние; а теперь машины могли выехать туда утром, но так и не доехать, и даже безо всяких вражеских бомбёжек.

А до восьмого сентября оставалось два дня.

На обратном пути почти не разговаривали.

Лена сидела, отвернувшись к окну, смотрела на улицу, хотя смотреть там было особенно не на что. Дома, трамваи, люди, очереди; всё тот же Ленинград, за последние недели город словно бы сжался, точно готовясь к худшему.

«Сжался» — это, конечно, моя фантазия, но впечатление именно такое.

Всю дорогу Лена не сказала и трёх слов.

Наташа, наоборот, старательно поддерживала разговор.

— Зато теперь хоть понятно, ради чего мы туда ездили. Если Андрея Александровича убедим…

— Ещё Москву надо убедить, — заметил Шарков.

— Убедим и Москву, — бодро заявила Наташа.

Получилось, правда, слишком бодро; она и сама это поняла, потому что следом тоже замолчала.

Я сидел между ними, совершенно не замечая ни Ленкиного мрачного молчания, ни Наташиной показной жизнерадостности.

Перед глазами у меня стоял Поляков возле заводской проходной.

«Не вывезли». «До Пушкина не дошли».

Через двенадцать дней нацисты зайдут в Пушкин. Это будет дорого им стоить, и дальше на север они не продвинутся — но Пушкин займут…

Нет, хватит сейчас об этом думать. Есть завод, вот про это и думай, товарищ Шереметьев.

Поэтому, едва машина остановилась у института, я первым вылез наружу.

— Василий Иванович, пойдёмте сразу письмо писать.

Шарков посмотрел на часы.

— Именно это я и собирался предложить.

— А поесть? — мрачно спросила Лена. — Вы с утра-то ели хоть что-то?

— Потом, — я уже шёл к дверям. — Успеется, Лен.

За спиной послышалось раздражённое Ленкино сопение.

— Он когда-нибудь помрёт от того, что забыл поесть.

— Не помрёт, — ответила Наташа. — Ему не дадут.

Я даже не обернулся — сейчас мне действительно было не до них обеих.

Писать короткие бумаги оказалось гораздо труднее, чем длинные.

На трёх страницах можно было объяснить, почему завод можно принять в эксплуатацию, на десяти — подробно расписать состояние каждого отделения, перечислить отсутствующее оборудование, рассказать про гидролизат, аэрацию, сепарацию и чистую культуру.

Поляков требовал одну.

А лучше, как я понимал, и того меньше — несколько абзацев.

Шарков сел за стол, я устроился сбоку; разложили блокноты с сегодняшними записями, заводскую схема да несколько листов чистой бумаги. Дружно вздохнули, переглянулись. Начали.

…Первый вариант Василий Иванович забраковал почти сразу.

— Нет. Слишком подробно.

— Так это ж вы сами написали!..

— Вот потому и вычёркиваю. Научная привычка, всё хочется объяснить и растолковать…

Вторая попытка вышла лучше.

«Ленинградский дрожжевой завод после частичной эвакуации оборудования сохраняет основные производственные сооружения и может быть восстановлен для выпуска пищевых дрожжей», — прочитал я вслух.

— «Может быть восстановлен» звучит так, будто через полгода, — покачал головой Шарков. — Слишком неконкретно. Сейчас такое заявлять нельзя.

Мы вновь взялись за карандаши.

— «Восстановление производства возможно силами ленинградских предприятий при условии…»

— Ох, как же мне это «при условии» не нравится!..

— Мне тоже, Саша, а что поделать? Не писать же, что никаких уловий вообще нет!..

Дальше мы перечислили самое необходимое — ремонт оставшегося оборудования, восстановление компрессорного парка и сепарационных устройств, организация ведения чистой культуры.

На гидролизате застряли; крутили и так, и эдак, но проблема всё равно получалась очень серьёзная, нам могли вполне резонно сказать — «займитесь чем-то менее амбициозным, что работает уже сейчас».

— Писать надо прямо, — сказал я. — Писать, что завод собственного гидролизного отделения не имеет, строительство его с нуля на заводских площадях на данный момент невозможно, сырьё для выращивания дрожжей требуется подавать извне.