Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 66

— Население. Всех, кто не охвачен иными формами дополнительного питания. Всех, у кого, кроме карточного пайка, практически ничего нет, а сам этот паёк всё чаще сводится к одним лишь двумстам граммам хлеба в сутки. В общем, всех, Андрей Александрович. Рабочих, у которых нет «своей» столовой на производстве, служащих, иждивенцев. Детей, разумеется, тоже.

Теперь уже не улыбался никто.

Клеменчук медленно положил карандаш на стол.

— Всех? — переспросил он. — Я правильно понял, товарищ Шереметьев?

— Вы абсолютно правильно всё поняли, Алексей Петрович.

— Вы предлагаете открыть закрытые столовые для иждивенцев? — кажется, он не мог в это поверить. А ведь чуть более, чем полгода спустя, поздней весной сорок второго года, когда станет чуть легче с продовольствием, именно это и сделаем обком партии…

— Да. Поступить иначе — просто обречь множество этих людей —

— Александр Сергеевич, — вмешался Павлов, — пожалуйста, не надо нас агитировать. Но, вы представляете себе численность этого контингента?

— Представляю, — я не отступил.

— Тогда должны представлять и объём продукта.

— И это представляю. Поэтому мы гоним, как можем, повышаем выпуск, что ни день. Но я и не предлагаю выдавать всем одинаковую.

Жданов, до сих пор молчавший, вдруг поднял руку.

— Подождите, Дмитрий Васильевич, — сказал он. — Я хочу понять.

Говорил он медленно, с явным трудом. Не потому, что был физически нездоров (хотя и это тоже) — но видно было, какую внутреннюю боль доставляет ему каждое слово.

— Александр Сергеевич… В нашем положении мы, увы, не можем рассуждать в терминах абстрактной справедливости и равенства. В первую очередь мы должны позаботиться о защитниках города, о солдатах, что на передовой. О лётчиках — вы знаете, какие у них нормы снабжения?.. К нам в обком письма приходят, как раз от них — от истребителей, штурмовиков, разведчиков — мол, стыдно нам в городе бывать, видим, как люди сдают, а иначе ведь нельзя — не накормим пилотов, так немец Ленинград зажигалками в сплошное море огня превратит. И о рабочих на производстве мы тоже думать должны — кто снаряды точит, танки выпускает, автоматы, патроны… Кто на электростанциях, на городском хозяйстве. Им дополнительное питание отпускать надо в первую очередь. Им, а не иждивенцам, как ни печально.

Мне очень хотелось крикнуть, садануть кулаком по столу, заорать прямо всем в лицо — да, и у вас к весне будет миллион трупов!.. Миллион!.. И тела на улицах, и ад на кладбищах, где умерших будут сваливать в траншеи без разбора, без документов, без подсчёта; и людоедство у вас тоже будет, и людоедов придётся расстреливать практически без суда и следствия, и за хищения продуктов — тоже приговаривать к смерти, и всё равно — миллион! Миллион! Миллион!..

Число это билось у меня в сознании, дрожало алым перед глазами.

Я сжал кулаки под столом.

Нет, нельзя.

Ничего этого я им сказать не мог. Ни про зиму, которая ещё не наступила, ни про Пискарёвское, ни про январь и февраль, ни про сотни тысяч людей, которые пока ещё ходят по улицам, стоят в очередях, ездят на трамваях, возвращаются по вечерам домой и знать не знают, что жить им осталось несколько месяцев.

Не знаю, как мне удалось заставить себя говорить спокойно, но я заставил.

— Андрей Александрович, я не спорю с приоритетами. Город нужно защищать, это абсолютно верно.

— Не спорите? — кажется, Жданов даже удивился. — А я так привык, что вы всегда возражаете до изнеможения!..

— Не сейчас, — сказал я. Гнев упрямо не желал уходить. — Конечно, солдата кормить надо лучше гражданского. Рабочего на тяжёлом производстве — лучше человека, который сидит дома. Лётчику нужны свои нормы. Я всё это понимаю.

— Тогда с чем вы спорите?

— Я спорю с нулём, Андрей Александрович. С тем, что иждивенец не получит ничего. Я уже говорил, на двухстах граммах в день очень скоро начнётся массовая дистрофия. И самым страшным окажется то, что человека с дистрофией уже недостаточно «просто хорошо кормить». Его надо лечить, и лечить очень серьёзно. Алиментарную дистрофию куда легче предотвратить; мы уже начали добавлять дрожжи в хлеб, но этого мало.В общем, приоритет рабочего не означает, что иждивенцу ничего нельзя дать. Положите рабочему двести граммов нашего гуляша, иждивенцу — сто. Не хватает — семьдесят пять. Пятьдесят. Но каждый день.

Павлов снова взялся за карандаш.

— Пятьдесят граммов человека не накормят.

— Не накормят, — согласился я. — Но наша задача сейчас не обязательно накормить досыта. Нам надо не дать организму перейти ту границу, после которой человек начинает быстро разрушаться. Немного полноценного белка ежедневно, витамины, потом, если получится, ещё и жир. Это не заменит нормального питания, но поможет нам выиграть время.

— Время до чего? — спросил Жданов.

Вот тут я едва не ответил — до весны.

— До того момента, когда положение со снабжением удастся улучшить.

Он долго смотрел на меня, словно почувствовал, что я сказал не совсем то, что хотел.

— То есть я не предлагаю ничего ни у кого отнимать, — я чувствовал, что надо нажимать. — Ни у летчиков, ни у подводников, ни у бойцов в окопах. Только добавлять — из того, чего раньше вообще не было, из наших дрожжей. То есть рабочему даём больше. В два раза больше, если потребуется. Но и иждивенцу даём хоть что-нибудь, потому что иначе ваша система всё равно работать не будет.

— Это ещё почему? — нахмурился Жданов.

— Потому что рабочий, как правило, не сам по себе, а у него семья. Жена, дети, родители. Братья и сёстры. Вот вы дали ему четыреста граммов хлеба, а его двенадцатилетней дочери — двести. Как вы думаете, что он сделает вечером, если она сидит напротив и говорит, что хочет есть?

Я вспомнил отца, постоянно подсовывавшего Лизе свой хлеб.

— Съест весь свой паёк сам, потому что так постановил Военный совет? И будет глядеть себе, как остальные мучаются?

Жданов ничего не ответил.

— Рабочий свою пайку целиком не съест, — продолжил я. — Отдаст половину дочке, или жене, или старой матери, и вы его за это не накажете, да и уследить-то не сможете. Получится, что на бумаге мы сохранили повышенное питание рабочего, а в действительности посадили его на те же двести пятьдесят — триста граммов.

— Это верно, — сказал угрюмо Павлов, отодвигая бумаги.

— Поэтому дополнительная порция иждивенцу — это отчасти питание того же рабочего. Если дома у него есть чем накормить ребёнка, он сам съест то, что положено ему.

Жданов потёр лоб.

— Допустим. С семьёй рабочего понятно. А прочие?

— А прочих мы тоже не можем просто списать.

— Вот опять.

— Не из сострадания только, Андрей Александрович, а из голого расчёта. Человек, который сегодня получает недостаточно пищи, завтра перестанет работать. Если он ещё не работает — перестанет обслуживать себя. Потом ему понадобится помощь. Кто-то должен будет носить воду, топливо, продукты, вызывать врача. Потом койка в больнице. А потом…

Я не договорил.

— Мы все понимаем, что потом, — тихо сказал Попков.

— Вот именно. Пока пятьдесят или сто граммов дрожжевой пищи в сутки ещё могут не дать человеку дойти до этого состояния, они обойдутся нам гораздо дешевле, чем попытка вытаскивать его потом.

Жданов несколько секунд смотрел на вниз, на собственные руки, на плотно сцепленные в замок пальцы, словно он боялся, что все увидят, как они подрагивают.

— Вы хотите сказать, что кормить иждивенцев выгоднее, чем не кормить, — голос его изменился.

— Если выражаться совсем бесчеловечно — да, — Андрей Александрович, — сказал я негромко.

В комнате стало совсем тихо.

— Хорошо, — проговорил наконец Жданов, лоб его иссекли глубокие морщины. — А теперь давайте без общих рассуждений. Сколько вы предлагаете рабочему, сколько служащему, сколько иждивенцу? И сколько тонн на это потребуется в сутки? Только, пожалуйста, предельно конкретно, Александр Сергеевич.