Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 65

Мы с Шарковым переглянулись.

— За вчерашние сутки, Андрей Александрович, — сказал я, — получили сто тридцать восемь тонн в пересчёте на сухие дрожжи.

Это число я помнил наизусть.

Жданов сразу подобрался.

— Хорошо, но маловато. Сколько дал Дрожжевой завод и сколько — остальные установки?

— Из ста тридцати восьми тонн семьдесят девять дал Дрожжевой, остальные пятьдесят девять — Гидролизный, Микоян и городские установки. Там цифра немного гуляет: часть малых установок становится на ремонт, другие, наоборот, поднимают выпуск.

— Семьдесят девять, — повторил Жданов. — Чуть больше половины от необходимого.

— К десятому числу дадим сто тонн, — уверенно сказал Шарков. — И, если ничего серьёзного не случится, дадим.

— Что значит «ничего серьёзного»?

— Не разобьют котельную, не отключится электроэнергия, хватит гидролизата, — перечислил я. — Производство, Андрей Александрович. Но сейчас завод прибавляет примерно по пять-семь тонн в сутки. Запускаем линии одну за другой.

— А двести?

— Если Гидролизный даст обещанный прирост сусла и мы удержим остальные площадки — середина месяца. Пятнадцатое — семнадцатое октября. Я бы назвал семнадцатое, чтобы не обещать вам чудес, — спокойно ответил Шарков.

— А я чудес и не прошу, — сухо сказал Жданов. — Я прошу двести тонн.

Он помолчал и добавил уже другим тоном:

— Потому что восьмого сентября я эти двести тонн пообещал товарищу Сталину. И товарищ Сталин сказал мне: «О результатах доложите». Мне, Василий Иванович, придётся докладывать не о том, что у вас подшипник полетел или компрессор встал. Мне придётся назвать конкретное число.

— Тогда скажите, что сейчас выпуск — сто тридцать восемь тонн в сутки, Андрей Александрович, — сказал я. — Месяц назад было сорок. Завод вообще не работал. Сейчас — сто тридцать восемь, и выпуск растёт. А через неделю, надеюсь, сможете назвать двести.

— А по жировым дрожжам? Не мне вам говорить, товарищи, насколько это важно!.. Вы правы, по жирам ситуация у нас абсолютно критическая.

— По жировым дрожжам, Андрей Александрович, сейчас идёт оптимизация штамма и его отбор. Ещё неделя минимум — мы начнём, не дожидаясь оптимальных показателей. То есть ещё две недели — и мы дадим первые килограммы.

— Прошу прощения, товарищ Жданов, — вмешался Павлов. — У меня такой вопрос — а почему тогда вообще не перевести всё производство на жировые дрожжи? Там ведь и жир, и белок, как я понимаю?

— Правильно понимаете, — кивнул я. — Но за жир придётся платить производительностью, Дмитрий Васильевич.

— В каком смысле?

— Обычные пищевые дрожжи мы всё время заставляем расти. Даём сахар, азотное питание, воздух — и снимаем новую клеточную массу, постоянно. А у жировых процесс двухступенчатый. Сначала их тоже надо вырастить. Потом эту массу переводим на другую среду — сахара много, усвояемого азота почти нет. Дрожжи перестают нормально размножаться и начинают запасать жир.

— То есть в это время продукт всё равно производится.

— Производится жир, но почти не прибавляется сама биомасса. Чан занят, гидролизат расходуется, компрессор гонит воздух, а тонн дрожжей в сутки получаем существенно меньше. Насколько меньше — пока не знаю. Мы этого ещё не измерили на производственном режиме.

Павлов кивнул.

— Понятно.

— И это только первое. Наша нынешняя культура уже работает. Мы знаем, как она ведёт себя на древесном гидролизате, как растёт, знаем, что её можно добавлять в хлеб уже сейчас. Новую мы пока только испытываем. Перевести на неё весь завод сейчас — будет весьма… авантюристично.

— Этого мы делать не будем, — сразу сказал Жданов.

— Разумеется. Если всё получится, я бы начал с одной линии. Отработать режим, узнать настоящий выход жира, настоящий расход сусла и время цикла. Потом уже считать, сколько обычных дрожжей выгодно заменить жировыми.

— А в итоге? — спросил Павлов. — Половину?

— Не знаю. Может быть, четверть. Может быть, треть. Может быть, окажется выгоднее выращивать относительно немного очень жирной массы и смешивать её с обычной. Нам ведь не нужно, чтобы каждая дрожжевая клетка была жирной. Нам нужно получить нормальный рацион: белок, витамины и достаточно жира.

Глава 28

Павлов ещё что-то записывал, но Жданов уже повернулся к Клеменчуку.

— Хорошо. С жировыми дрожжами пока всё ясно. Вернёмся к тому, что у нас уже есть. Допустим, гуляш без масла технологи доведут. Как предлагается его распределять?

— Пока — готовым, через столовые, — ответил я. — Но это тоже не окончательное решение.

Клеменчук подозрительно воззрился на меня.

— А какое окончательное? — спросил он осторожно.

— Окончательное решение — это концентрат. Лучше сухой, в крайнем случае очень густой. Уже термически обработанные дрожжи, совсем немного муки или другого наполнителя, соль, если получится — сушёный лук, специи. Чтобы человеку не требовалось ничего жарить, варить двадцать минут и вообще уметь готовить. Залил кипятком, размешал — получил горячую еду.

— Это уже не гуляш, — заметила технолог.

— Назовём как угодно. Мне сейчас название совершенно безразлично.

— Сухой продукт придётся сперва высушить, — сказал Клеменчук. — А это энергия.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому и говорю, что «в идеале». Сейчас можно начать с готового гуляша и густого концентрата. Но сухую смесь надо отрабатывать уже сейчас.

Жданов нахмурился.

— Зачем? Если всё равно через столовые?

— Потому что через месяц далеко не каждый сможет до столовой дойти, Андрей Александрович, — у меня перехватило горло. — С каждым днём силы у людей тают. На двухстах граммах хлеба можно продержаться, но… не слишком долго.

— Это вы опять о дистрофии? — спросил Попков.

— О ней, Пётр Сергеевич. Сейчас люди ещё ходят, на работу ездят, но очень скоро начнут слабеть. Человек сначала перестанет ездить через половину города, потом — спускаться лишний раз с пятого этажа, а потом может оказаться так, что и до столовой в двух кварталах ему уже не дойти.

Всё совещание молчало. Люди смотрели на меня — потому что я вслух проговорил то, в чём они, похоже, боялись признаться даже сами себе.

— Если система питания рассчитана только на тех, кто способен сам прийти в столовую, мы очень быстро потеряем именно самых слабых, — я заставлял себя говорить размеренно и спокойно, почти без эмоций.

Павлов опомнился первым, вскинул голову, глянул мне прямо в глаза.

— Тогда как? Что вы предлагаете, товарищ Шереметьев?

— Ничего сверхъестественного, Дмитрий Васильевич. У нас уже действуют столовые при больших заводах и учреждениях. Так же надо поступить и здесь — прикрепить людей к столовым по месту жительства. Закрытая столовая обслуживает определённые дома и определённое число карточек. Кто может — приходит сам. Кто не может — порцию получает родственник, домоуправление, санитарная дружина, комсомольцы, кто угодно, лишь бы был учёт. А сухой концентрат позволит не таскать по лестницам котлы с горячим гуляшом. Пакет или брикет принесли, дома залили кипятком.

— Если дома есть кипяток, — заметил Кузнецов. — С дровами и газом тоже ведь плохо.

— Да, — согласился я. — И это тоже проблема. Поэтому столовые всё равно нужны. Но чем меньше приготовления требуется дома, чем проще это будет, тем больше людей мы сумеем накормить.

— То есть нам нужны фактически две рецептуры? — уточнил Клеменчук, очень внимательно меня слушавший.

— Три, — сказал я. — Три рецептуры. Для столовой — горячее блюдо, тот самый «гуляш», на полкило прессованных дрожжей минимум добавок. Для выдачи домой — концентрат; туда закладывать побольше муки, в пределах возможного, разумеется. И сухая, на будущее.

Поляков тихо пробормотал:

— «Для начала», значит.

На этот раз улыбнулся даже Жданов; правда, улыбка у него вышла очень невесёлая.

— Погодите, — сказал он вдруг. — Вы сейчас сказали: «прикрепить людей к столовым по месту жительства» и что иначе мы «потеряем самых слабых». Признаюсь, мы после этого как-то ушли в сторону. Каких именно людей вы имели в виду? Каких «самых слабых»? Больных?