Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 63

Но был ещё Микоян, были странные попадания в окрестностях нашего института…

Но я также знал — вернее, насколько помнил из всего, что когда-то читал — что никакой разветвлённой немецкой разведывательной сети, пронизывавщей блокадный Ленинград сверху донизу, в действительности не существовало.

Агенты были, конечно. Настоящие, не газетные «ракетчики», якобы подававшие самолётам сигналы с каждой ленинградской крыши. Немцы действительно перебрасывали через фронт разведчиков и радистов. Я даже помнил что-то из послевоенных публикаций — под Кингисеппом в сентябре задержали агента, заброшенного вместе с десятком таких же — в красноармейской форме, с радиопередатчиками и деньгами. Он выдавал себя за отставшего от части и выспрашивал у дорожных регулировщиков, где стоят войска и располагаются аэродромы.

Были и более подготовленные группы. Ещё летом абвер перебросил через Лужский рубеж нескольких агентов с радистом; одна группа должна была работать в тылу наших частей, другая пробираться к Пулкову. Рации, шифры, карты, наблюдение за войсками, дорогами, аэродромами — всё вполне настоящее.

Но это всё равно был в основном низовой, тактический уровень, обычная армейская разведка. А вот человека, сидящего внутри городского аппарата и передающего немцам, какой завод вчера увеличил выпуск гидролизата, какой сегодня получил новые автоклавы и где через неделю собираются вводить новую линию, — такого я в истории блокады не помнил.

И это немного успокаивало.

В общем, если начать искать закономерность в каждом разрыве, очень скоро её обязательно найдёшь. Особенно когда заранее знаешь, какую именно хочешь найти.

Клим Андреевич наверняка сказал бы примерно то же самое.

И от этой мысли мне почему-то стало ещё неприятнее.

Валентин Иванович Цируль смотрел на ту же самую карту города, только отметок на ней было гораздо больше и возле каждой были аккуратно обозначена дата с точным временем попадания.

«Совпадения», о которых он упомянул Кубаткину, крылись именно здесь.

Дрожжевая программа набирала обороты. Лобовой штурм города прекратился; разведка отмечала переброску немецких танковых частей с ленинградского направления на московское. Фронт постепенно застывал.

А вот артиллерия молчать не собиралась.

Наоборот.

Цируль подвинул к себе первый лист. Сводка МПВО, поверх неё — выписка из журнала районного отдела. Время начала обстрела, количество разрывов, улицы, повреждения. Рядом лежали такие же листы с других районов.

Сперва он вообще искал другое.

Немцы били по заводам — ничего удивительного. По Кировскому, по порту, по железнодорожным узлам, по электростанциям. Другое дело — не начали ли они слишком уж хорошо понимать, какие именно предприятия сейчас становятся важнее остальных.

Именно поэтому Цируль не стал отмечать на карте все попадания подряд. Только те, которые приходились на предприятия дрожжевой программы, и ещё несколько десятков — для сравнения.

Получилась любопытная картинка — другие цели в Ленинграде враг обстреливал с примерно одинаковой интенсивностью, каким-то он назначал больше снарядов, каким-то меньше. Росло относительное число обстрелов предприятий именно дрожжевой программы, причём ключевых — Гидролизный завод, Дрожжевой, фабрика имени Микояна, и сам институт на Пудожской, 7.

Доказать это будет нелегко, понимал Цируль. Однако чутью своему он привык доверять, и чутьё это говорило ему — ищи след.

Глава 27

Через два дня меня снова вызвали в Смольный, на этот раз — есть дрожжи. «Вкушать», так сказать.

Поляков именно так и выразился по телефону:

— Александр Сергеевич, завтра к часу. И захватите товарища Шаркова. Будем ваши дрожжи вкушать.

— В каком смысле? — я сперва даже и не понял.

— В самом прямом. Рецептуры утвердили предварительно, теперь Андрей Александрович хочет сам попробовать.

— Все рецептуры? Всё хочет попробовать?

Поляков разом насторожился.

— Александр Сергеевич, вы опять что-то задумали? Я ведь вас уже хорошо знаю!..

— Нет, ни в коем случае, просто уточняю.

— Вот именно этого я и боюсь, — вздохнули в трубке.

Народу на «дегустацию» собралось неожиданно много. Во главе стола сидел Жданов, рядом — Алексей Александрович Кузнецов, Попков и Дмитрий Васильевич Павлов, тот самый уполномоченный Государственного Комитета Обороны по продовольственному снабжению Ленинграда и фронта. Тут же оказался Клеменчук, зав.отделом пищевой промышленности из обкома — ему, собственно, и предстояло превращать наши опыты в настоящее городское производство, — его зам Константин Михайлович Поляков, несколько работников обкома и горисполкома, двое незнакомых мне товарищей из торговли и общественного питания. Шарков сел рядом со мной.

Выглядело всё это собрание, надо сказать, совсем не как пир сильных мира сего посреди голодающего города. Пышущих здоровьем здесь не было вообще. Попков осунулся, у Кузнецова под глазами лежали тёмные тени; Клеменчук выглядел так, словно последние несколько ночей спал прямо за письменным столом. Павлов, хотя и прибыл только 8-го сентября, был сер, молчалив и всё время что-то помечал карандашом в маленьком блокноте. Даже те, чьего имени я не знал, казались одинаково усталыми — мятые гимнастёрки и пиджаки, воспалённые от недосыпа глаза, нездоровая бледность.

Хуже всех выглядел, пожалуй, сам Андрей Александрович Жданов. Он и раньше не производил впечатления здорового человека, но сейчас лицо стало каким-то тяжёлым, одутловатым, под глазами набухли тяжёлые мешки; временами он словно невольно задерживал дыхание, а потом делал несколько глубоких вдохов. Я знал, чем для него всё закончится всего лишь через семь лет, и впервые, пожалуй, это знание перестало казаться строчкой из учебника. С сердцем у Жданова и до войны было неладно; теперь же к этому прибавились месяцы почти непрерывной работы, бессонницы и нервного перенапряжения. Кормили здесь, в Смольном, несомненно, лучше, чем ленинградца с иждивенческой карточкой, но слово «лучше» осенью сорок первого года уже означало совсем не то, что ещё несколько месяцев назад.

На стол поставили небольшие тарелки и блюдца. Порции были нарочно пробными — по нескольку ложек каждого блюда. Клеменчук первым потянулся к котлете, Попков взял немного каши, Кузнецов — суп. Павлов, прежде чем пробовать, зачем-то поворошил ложкой густую коричневатую массу гуляша, словно уже прикидывал не вкус, а сколько такого можно выдать на человека.

— Товарищи, — сказал я, пока все ещё разбирали ложки, — только давайте сразу договоримся, что именно мы сейчас проверяем. Нам не нужно научиться добавлять немного дрожжей в нормальную еду. С хлебом это имеет смысл: хлеб человек всё равно получает, и десять граммов дрожжей в пайке — чистая прибавка. Но если мы возьмём тарелку каши и положим туда ложку дрожжей, то главным продуктом всё равно останется крупа. А крупы у нас как раз нет.

— Значит, Александр Сергеевич, чем больше дрожжей, тем лучше? — спросил Клеменчук.

— В разумных пределах — да. Нам нужно блюдо, где дрожжи — основа, а мука, крупа, жир, лук и всё прочее — в абсолютно минимальных количествах, только чтобы сделать эту основу съедобной. Иначе мы просто будем расходовать дефицитные продукты, чтобы скормить человеку небольшую добавку тех самых дрожжей, которых можем дать гораздо больше.

— Тогда котлеты ваши сразу подозрительные, — заметил Павлов.

— Именно, — сказал я. — Они вкусные потому, что в них слишком много того, чего у нас мало.

Кузнецов попробовал суп.

— Жидкий.

— Суп я бы совсем не отбрасывал, — сказал я. — Для рабочих столовых он пригодится. Горячая жидкость, соль, белок. Но как основное питание — слабоват.

Попков попробовал кашу и кивнул:

— Нормально.

— Конечно нормально, — сказал я. — Потому что это каша. А где мы возьмём крупу на весь город?