Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 62

— Н-да, — только и сказал главный инженер, дослушав. — Если уж до самого товарища Сталина дошло… — Он покачал головой. — Каждый наркомат за своё цепляется, ни за что отпустить не хочет. А то вдруг мы отпустим, одно отпустим, другое, третье, а потом нам и скажут — а зачем вы тут сидите, дорогие товарищи?.. Может, ваше место совсем не тут?..

— Что толку сетовать, Дмитрий Дмитриевич? — Шарков философски пожал плечами с видом заправского стоика. — Делать надо, что можем —

— «Делай, что должен и будет, что суждено», — кивнул главный инженер. — Что ж, будем делать, что должны…

В гидролизном цеху уже поднимались наши новые автоклавы. Крупные, заметно крупнее остальных, отправленные сюда после футеровки.

— Обвязки ещё нет, — сказал инженер. — Пар с кислотой сегодня подведём, а вот с выгрузкой хуже.

Шарков сразу же полез под самый автоклав.

— Нижний клинкет почему такой?

— Какой дали, такой и есть. Не идеально, но лучше, чем ничего.

— Переделывать, — невозмутимо сказал Шарков. — Он у вас забьётся лигнином на второй варке, тогда вспомните меня. Саша, давайте попробуем вспомнить, осталось ли у нас что-то…

— Поищем, — сказал я.

На другом автоклаве нижнее запорное устройство — тот самый клинкет — оказалось годным.

— Вот видите! — сказал Шарков. — Можете, когда хотите.

— Не «когда хотим», Василий Иванович, а когда среди металлолома отыщем хоть что-то подходящее, — парировал главный инженер. — Скажите спасибо, что хоть так.

— Дмитрий Дмитриевич, — сказал я. — Шутки шутками, а повышать выход гидролизата всё равно придётся. Давайте думать, как этого добиться.

Главный инженер покачал головой.

— Александр Сергеевич, у нас производство относительно новое, большинству оборудования и шести годков нету. Но всё работает на пределе. У нас ведь и собственный дрожжевой цех, не забывайте. И гонит дрожжи на всю катушку. Три тонны в день.

Это было правдой. Гидролизный завод хоть и немного, а опережал фабрику имени Микояна, несмотря на все старания Вали Гороховой — она продолжала азартно «социалистически соревноваться», чем несказанно радовала Наташу Говорову (от которой я очень старался держаться подальше).

— И вообще, Василий Иванович, Александр Сергеевич, поставить-то ещё автоклавы мы можем, хоть два, хоть четыре. Варить-то я в них буду. А дальше? Вся остальная сеть на них не рассчитана. Нейтрализация сусла где у меня пойдёт? Отстой? Фильтрация? Насосы я откуда возьму в таком количестве?

— Значит, расширим линию послегидролизной обработки, — сказал я.

— Вот это ваше «расширим», Александр Сергеевич, меня больше всего и пугает, — проворчал Дмитрий Дмитриевич. — Автоклав, батенька — такая штука, что к нему ещё кучу всего остального подключать надо, без которого он просто большая железная бочка. Вот смотрите — гидролиз у нас идёт практически без остановки. Между варками надо загрузить древесину, выгрузить остаток, проверить арматуру. Потом нейтрализация, она уже сейчас отстаёт. Вот фильтры, их уже сейчас не хватает. Пар — впритык, сами знаете, какие сейчас лимиты и на электричество, и на тепло. Известняк — впритык. Кислота приходит как Бог на душу положит. Людей стало куда меньше.

А у вас уж больно легко всё получается, «расширим», и вся недолга.

— Нейтрализацию можно второй ниткой пустить, — вставил Лавров. — Распараллелить прокачку, поставить дополнительные чаны, пусть даже и деревянные…

— Можно, Николай Сергеевич. А известь для нейтрализации туда лопатами забрасывать? Сейчас у нас, слава Богу, механизированная загрузка на первой нитке. А гипс куда денете, как убирать, тоже лопатами? А насосы?

— Насосы найдём.

Дмитрий Дмитриевич посмотрел на него почти с ненавистью.

— Вот ещё один. «Найдём».

— Найдём, — поддержал Лаврова и я. — Балтфлот должен был передать сколько-то, со старых кораблей…

Дмитрий Дмитриевич только присвистнул.

— Флотские вам такое передадут!.. По принципу «на те, Боже, что мне негоже».

…Мы работали ещё долго — составляли списки недостающего оборудования, прикидывали, где это можно достать, и прочее — обычное дело; я исписал уже несколько листов в блокноте.

Где-то далеко глухо бухнуло; начинался очередной обстрел, но в цеху никто даже головы не повернул.

Через несколько секунд раздался ещё один разрыв — тоже далеко.

Главный инженер прислушался.

— Опять начали. Пристреливаются, гады…

Он использовал то же самое слово — «пристреливаются», что и Шарков совсем недавно на Дрожжевом.

— Часто сюда долетает? — спросил я.

— Сюда, к нам — постоянно. Заметны мы, чего уж там говорить — труба очень высокая, дым всё время идёт…

Ещё один удар, на сей раз уже гораздо ближе, стены вздрогнули, с потолочных балок посыпалась пыль.

Дмитрий Дмитриевич поморщился.

— Следующий уже наш. В укрытие!..

Словно в ответ, снаружи шарахнуло так, что заложило уши. Рабочие наконец зашевелились, направляясь ко входу в подвал.

Мы едва успели спуститься, когда ударило снова. На этот раз чуть дальше, потом ещё раз — тоже в стороне.

И всё стихло так же внезапно, как началось.

Во дворе оказалось две свежие воронки. Одна — почти посередине проезда, метрах в тридцати от гидролизного корпуса; щебень, земля и какие-то щепки разлетелись вокруг широкой грязной звездой. Второй снаряд угодил за складом, разворотил угол общирного навеса над грузовой площадкой и раскидал штабель дров.

Дмитрий Дмитриевич осмотрел воронку, носком сапога подтолкнул кусок кирпича.

— Опять двор латать, — проворчал он. — Только на прошлой неделе засыпали.

Он сказал это с таким привычным, бытовым раздражением, словно речь шла о прорвавшей трубе или сломавшейся тележке.

— Сильно вам тут достаётся? — спросил я.

— По-разному. Бывает — неделю тихо. Бывает, как раскочегаримся хорошенько, так через час-другой начинают. Особенно если погода ясная.

Я поднял голову — и верно, труба действительно была видна отовсюду. Высокая, донельзя заметная, из неё длинным косым шлейфом над заводскими крышами тянулся густой дым.

— То есть вы думаете, по дыму?

— А по чему ещё? Завод они и без дыма знают, конечно. Только когда стоим — могут и не тратить снаряды. А пошёл дым — значит, работаем.

Шарков тоже смотрел вверх.

— Логично.

И это было очень скверно. Чем больше пара для гидролиза нам понадобится, тем сильнее придётся топить котельную. Чем сильнее топить — тем заметнее станет дым. А чем заметнее дым…

Я посмотрел на свежую воронку.

— Дмитрий Дмитриевич, а дым уменьшить можно?

Он посмотрел на меня как на человека, предложившего выключить зиму.

— Можно. Котельную остановить.

Несмотря на обстрелы и ворчание главного инженера, Гидролизный мог увеличить выпуск сусла. Сколько-то можно было перебросить с самых маломощных и не очень эффективных установок…

Я опять сидел на работе поздним вечером. Ни Лена, ни Павел Антонович Герасимов, ни Шарков, однако, не уходили тоже. Профессор вообще сказал, что никуда отсюда не поедет, ему тут нравится, на работу далеко ходить не надо, а хоромы ему не нужны. Он деловито собрал со всего института свободные полки, расставил книги, безжалостно ограбив нашу библиотеку — «вам она всё равно ни к чему, а у меня вдобавок под присмотром будет». Лену Крылову он неизменно именовал «голубушкой» и «сударыней Еленой Павловной» и, по-моему, ей это нравилось.

Неужели всё-таки наша идея провалится? — ломал я голову. Неужели немцы всё-таки смогут выбить нам заводы?..

На карте города я обозначил места попаданий. Да. Заводы брали в классическую «вилку», но…

Но Дмитрий Дмитревич правильно говорил — труба дымит, завод работает, значит, есть смысл туда стрелять. У нас на Дрожжевом она были ниже, куда менее заметна, но и котельная была не такой мощности, вдобавок нас «прикрывали» другие заводы индустриального пояса.