Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 61

— Не только соображает, — осторожно заметил Цируль.

— Да помню я! — отмахнулся начальник Управления.

— И Петельников по-прежнему уверен…

— Петельников сейчас должен быть уверен только в одном — что ему положено лежать в госпитале.

Цируль невольно усмехнулся.

— Он оттуда уже два раза сбежать пытался.

— Знаю, — проворчал Кубаткин. — Герой недострелённый!.. Вот что с ним делать, а? Если б не жена, сбежал бы ведь, как пить дать сбежал бы!..

Кира Петельникова, как выяснилось, оказалась препятствием куда более серьёзным, чем госпитальный режим. Первый раз она перехватила мужа уже одетым в коридоре. Потом — обнаружила спрятанные под кроватью сапоги и гимнастёрку и, по словам Клима, «совершила вопиющее превышение полномочий».

— Говорит, через неделю вернётся, хоть на костылях, — сказал Цируль.

— Через неделю посмотрим. А сейчас пусть лежит. Он за это дело уже кровью заплатил, хватит пока.

Кубаткин подтянул к себе одно из писем, ещё раз пробежал глазами.

— Значит, так, товарищ начальник Экономического отдела — Шереметьева не трогаем. Никуда не отправляем, никаких официальных мероприятий по нему не проводим. Обком с горисполкомом вцепились в мальчишку обеими руками — ну и пусть держат.

— А наблюдение?

— Глаз не своди, но чтобы мне без самодеятельности. Не надо за ним хвост по всему городу таскать, чтобы он через два дня его заметил. Людей вокруг проверить ещё раз, контакты, кто к нему приходит, с кем он сам связывается. Особенно новые знакомства. Если Петельников прав, рано или поздно Шереметьев на чём-нибудь проколется. Если не прав — значит, мы просто присмотрели за человеком, который сейчас городу полезен. От этого ещё никто не умер.

— Понятно.

— А если появится факт, Валентин Иваныч — не песня, не характер, не «слишком взрослый взгляд» и не девица, которой кажется, будто любимого мальчика подменили — вот тогда и принесёшь его мне.

— Девица там не только про взгляд говорила, — осторожно напомнил Цируль.

— Читал я, читал, — поморщился Кубаткин. — Всё помню. В общем, указания тебе, товарищ Цируль, даны; у тебя, между прочим, тоже других забот полон рот. Немцы в город своих людей не для того засылали, чтобы они на Невский любоваться ходили.

— Есть кое-что, — сказал Цируль.

Кубаткин сразу насторожился.

— Что именно?

— Пока ничего, что можно на стол положить. Несколько странных совпадений по промышленным объектам. Разбираемся.

— Вот и разбирайтесь, да не тяните, — Кубаткин подвинул к себе следующую папку. — А Шереметьев ваш никуда не денется.

Глава 26

На гидролизный завод мы с Шарковым выбрались через два дня.

Всё тот же Николай Лавров, что так и работал тут все эти месяцы, встретил нас у ворот. Старые корпуса, кое-где на стенах — следы осколков, у ворот — наспех засыпанная щебнем воронка; ближе к заводу тянулись штабеля древесины, старенькая водонапорная башня торчала над крышами, как часовой.

И ещё тут пахло.

После Пудожской я считал, что знаю запах гидролизного производства достаточно хорошо.

Я ошибался.

Там у нас одновременно пахло опилками, серной кислотой, паром, известью и чем-то сладковато-горелым от гидролизата, но, что называется, «в пределах допустимого». Здесь всё это, казалось, пропитало воздух настолько, что избавиться от этого амбре уже невозможно.

Шарков, сидевший рядом со мной в кабине, словно прочитал мои мысли.

— Вот здесь, Саша, — сказал он с непонятной гордостью, — гидролиз не на бумаге.

— На Пудожской тоже уже давно не на бумаге.

— На Пудожской мы всё-таки кустарничаем. А тут завод под него строили.

Так, основательно, я не бывал здесь уже довольно давно. Завод, изначально предназначенный под производство гидролизного спирта, не без труда, но перестроился — и Лавров был душой и сердцем этой перестройки.

С ним пришёл и главный инженер завода — худой мужчина лет пятидесяти в ватнике поверх пиджака; он поздоровался с Шарковым как со старым знакомым, мне пожал руку уже после него.

— Василий Иванович, Александр Сергеевич. Наконец-то. Пойдёмте сразу смотреть, чего вы нам тут натворили.

— Мы? — возмутился Шарков. — Это вы мне ещё скажете, что я вам работать мешаю.

— Вы мне работать не мешаете. Вы мне предлагаете из завода сделать чёрт знает что.

— Правильно, — сказал я. — Именно это мы и предлагаем.

Главный инженер неласково воззрился на меня.

— Александр Сергеевич. Я вам ещё летом объяснял, что у завода совершенно иная специфика, свой план, который с нас не снима-

— Теперь сняли, — сказал Шарков. — План по спирту уменьшен, вы это знаете?

— Уменьшен! — возмутился главный инженер, а Николай отвёл глаза. — На двадцать пять процентов уменьшен!.. А вас надо чуть ли не удвоить мощность нашего гидролизного цеха!..

— Ну, пока что не удвоить, — сказал я. — Поднять процентов на шестьдесят. А потом посмотрим.

Главный инженер несколько секунд молча смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Шаркова.

— Василий Иванович, вы его специально сюда привезли? За что мне такое наказание?..

Лавров кашлянул, пряча улыбку, но главный инженер всё равно заметил.

— А вы, Николай Сергеевич, лучше не улыбайтесь. Это всё с вас началось.

— С меня? — очень натурально удивился Лавров.

— Нет, конечно. Само началось. Само опытная установка выросла раз в десять, трубы сами себя проложили, люди сами стали после смены задерживаться…

— Ничего она не выросла, — возразил Лавров. — Как был один чан, так один и остался.

— Николай Сергеевич, не начинайте, а? — поморщился главный. — Все тут знают, как ваше «опытная установка» стала самостоятельным цехом!..

— А что? Вы же сами разрешили один чан.

— На полкуба!.. Я разрешил на полкуба!..

— Про объём в распоряжении ничего не было.

— Был чан на полкуба, вы его аккуратно убрали, поставили другой, на пять кубов — и это вы называете «не расширяли»?

— Совершенствовали опытную установку, — невозмутимо пояснил Лавров.

— Вот именно за это ваше «совершенствовали» я вас летом чуть с завода не выгнал, — сердился главный инженер. Он повернулся к нам. — Я, Василий Иванович, и тогда говорил, и сейчас говорю: беда, коль сапоги тачать начнёт пирожник. Мы — спиртовики. Я вообще не понимаю, кому пришло в голову сразу же с началом войны разукомплектовывать прекрасно подготовленный именно под дрожжевое производство завод на Обводном! Вы же сами знаете — высокая производительность начинается со специализации, с правильно выстроенной технологической схемы. А что теперь выходит, а? Мы здесь вместе со спиртом начали растить дрожжи, там, где должны растить дрожжи, ставят гидролиз. В результате и спирта недодадим, и дрожжей получим меньше, чем могли бы.

— Дмитрий Дмитрич, — развёл руками Шарков. — Да разве ж это от хорошей жизни? У нас вон семь десятков кустарных дрожжевых установок по всему городу — а в хлеб добавку уже дали! Не гидроцеллюлозу — белок, витамины!

— Угу, — мрачно сказал Дмитрий Дмитриевич. — Хлеб теперь вообще… странный стал. Но…

— Но сытнее, это точно! — встрял Николай.

Вряд ли четырёхсотграммовая рабочая пайка стала сильно сытнее, но всё-таки стала.

— Идеально вообще было бы наш завод оставить спиртовым, а всё дрожжевое производство сосредоточить в одном месте…

— Было бы, — согласился Шарков.

— Вот именно.

— Только, Дмитрий Дмитриевич, Дрожжевой завод на мелассе работал. Там гидролиза вообще не было — незачем.

— Вот там его и надо было строить с самого начала, — проворчал главный инженер. — С июня. Мы бы даже часть своего оборудования передали.

— Вы, Дмитрий Дмитриевич, рассуждаете так, словно фрицы не у Пулкова стоят, а по Унтер-ден-Линден всё ещё маршируют, — сухо сказал Шарков. — Идёмте. Я вам пока расскажу, какая у нас с этим заводом эпопея вышла. «Одиссея» с «Илиадой» вместе.

Он рассказывал, пока мы шли между цехами, и я видел, что завод явно уже попадал под обстрелы — заколоченные досками окна, две кое-как выровненные воронки.