Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 59

«Что у него опять» мне не слишком понравилось; но, с другой стороны, характеристика была справедливая.

В кабинете Поляков сидел, набросив шинель; было холодно. На столе — бумаги, бумаги, бумаги; рядом стакан давно остывшего чая.

Он поднял голову.

— Александр Сергеевич, если вы опять пришли просить оборудование, предупреждаю сразу — сегодня я вам ничего не дам.

— Сегодня я не за оборудованием.

— Уже легче. Садитесь. На Дрожжевом были? Мне уже доложили — попадание.

Новости здесь, похоже, разлетались быстрее снарядных осколков.

— В соседний корпус, часть стены вынесло, но производство не пострадало.

— Это хорошо, хотя попадания эти мне не нравятся. Такое ощущение — нащупывают вас фрицы…

У меня были те же ощущения, но главным сегодня было не это.

— Так зачем пришли, Александр Сергеевич?

— Пора кладовые отворять, Константин Михайлович. Сухие дрожжи в хлеб пора вводить.

— Что вы предлагает с ними сделать? Вскрыть резерв, добавлять в хлеб? Уже сейчас?

— Да. Надо начинать использовать городской запас сухих пищевых дрожжей, — отчеканил я.

Несколько секунд Поляков молча глядел смотрел на меня; и я видел, что осунулся и похудел и он.

— Александр Сергеевич… вы ведь сами, насколько я помню, требовали этот запас создавать, вы же сами доказывали, что всё, что можем не использовать немедленно, надо сушить и закладывать.

— Да.

— А теперь предлагаете его проесть?

— Именно для этого мы его и создавали.

Поляков нахмурился.

— Нет. Создавали мы его на крайний случай.

— Константин Михайлович, — сказал я тихо, — а какой случай вы считаете крайним?

[1] — Судан-III или Судан-3 — синтетический жирорастворимый азокраситель красновато-коричневого цвета, используемый для выявления липидов, жиров и масел.

Глава 25

— Крайний случай в снабжении города продовольствием уже наступил, товарищ Поляков, — я встал. — Хлебные нормы урезаны ниже физиологического предела. Смертность растёт, а настоящей зимы ещё не наступило. Карточки на крупы, жиры, мясо практически не отовариваются. Я знаю, о чём говорю, у меня мать-домохозяйка день-деньской по магазинам бегает.

Лицо Полякова сделалось жёстким.

— Не надо риторики, товарищ Шереметьев.

— Это не риторика, Константин Михайлович. Железная дорога перерезана, город окружён, нормы неуклонно снижаются и следующее снижение уже не за горами. У людей наступает первая стадия истощения. Что ещё должно произойти, чтобы запас перестал быть запасом на будущее? Зимой при таких делах нам придётся иметь дело с массовой алиментарной дистрофией, а это…

Поляков ничего не сказал.

Я продолжил:

— Причём я не предлагаю завтра распахнуть склады и раздать дрожжи населению. Так мы их только угробим.

— Тогда что именно вы предлагаете?

— Добавлять сухие дрожжи непосредственно в хлеб. Прямо в тесто.

Теперь Поляков откинулся на спинку стула.

— В тесто? — не понял он. — В качестве… чего? Закваски?

— Нет, закваска там и так есть — добавлять как пищевой концентрат. Получится лучше пустой гидроцеллюлозы — настоящие белок и витамины.

— Сколько же вы предлагает добавлять? — Поляков взял карандаш.

— Пятнадцать грамм сухих дрожжей на двухсотграммовую порцию готового хлеба. Это тот минимум, что позволит замедлить развитие массовой дистрофии у населения.

Поляков быстро посчитал на краю листа.

— Семь с половиной процентов по весу готового хлеба; это много, Александр Сергеевич.

— Нам и нужно много, иначе смысла нет.

— Александр Сергеевич, вы знаете, как такая добавка поведёт себя в тесте?

— Нет, — спокойно ответил я.

— Не знаете?— Ответ мой его явно удивил.

— Этим раньше не занимались, поэтому я и говорю — начать испытания немедленно. Определить влагу, замес, время расстойки, вкус, выпечку. Пусть сделают пять вариантов и завтра положат на стол.

— Завтра⁈

— Хорошо. Послезавтра. Но это крайний срок.

— Вы удивительно щедры.

— Константин Михайлович, через две недели щедрость уже будет не нужна.

Он снова нахмурился — речи мои ему явно не нравились, но ничего не поделаешь.

— Смотрите, Константин Михайлович. Сейчас у нас есть две разные системы — есть текущее производство, его мы увеличиваем — установки, сепараторы, Дрожжевой завод, ставим теперь там собственный гидролиз. Через две-три недели выпуск будет значительно выше.

— Если всё получится, — напомнил он. — А если не получится, тем более потребуется резерв.

— Всё верно. Но сейчас есть тысяча тонн сухих дрожжей, которые уже произведены, уже лежат на складах. Мы можем ещё месяц радоваться тому, какой у нас замечательный запас. А потом начать выдавать его людям, которые уже потеряли десять, пятнадцать килограммов веса и едва держатся на ногах.

— Вы считаете, что будет настолько плохо? — мрачно спросил Поляков. — Впрочем, Александр Сергеевич, можете не отвечать. Все уже привыкли, что прогнозы ваши имеют обыкновение сбываться, особенно неблагоприятные. До смерти Бадаевские склады не забуду…

— Я считаю, что белковую недостаточность лучше предупреждать, чем лечить, — уклонился я от прямого ответа; и это уже звучало как слова нормального специалиста, а не пророка из будущего.

— Что вы имеете в виду?

— Константин Михайлович, если человек несколько недель живёт почти на одном хлебе, да притом на ничтожно малым его количестве, организм сперва выбирает запасы гликогена, потом переходит на жир, а когда и его становится мало — начинает разбирать собственные белки. Мышцы, печень, ферменты, белки крови — всё понемногу идёт в расход. Возникает отрицательный азотистый баланс, падает содержание белка в крови, появляются отёки, хуже работают кишечник, печень, иммунная система. И вот тогда просто дать человеку побольше белка уже недостаточно — его ещё надо переварить, и использовать для восстановления тканей, а на это у истощённого организма может уже не хватать сил. Поэтому дрожжи нужны не тогда, когда человек уже лежит и опухает от голода, а раньше — пока мы ещё можем не дать ему до этого состояния дойти. У нас редчайшая ситуация, Константин Михайлович: продукт уже есть. Его не надо изготовлять, не надо везти через Ладогу. Он уже лежит здесь.

— И когда вы хотите начать?

— Как только это будет возможно, но не позже пятнадцатого октября. Чем раньше мы начнём, Константин Михайлович, тем больше жизней мы сохраним в декабре, январе, феврале…

— Но… мы все надеемся на прорыв…

Кажется, я на миг расслабился. На миг дал ему увидеть…

— Что… нет? — вдруг спросил он почти испуганным шёпотом.

— Рассчитывать надо на худшее, — холодно сказал я. — В общем, не позднее пятнадцатого, — сказал я. — Если хлебопёки и санитарные врачи дадут заключение раньше — то начинать немедленно.

Поляков принялся что-то быстро считать.

— Резерв улетит очень быстро, — вздохнул он. — За несколько недель всего. И мы останемся с пустыми складами.

— Именно так, — кивнул я. — Но иного выхода нет.

Он раздражённо бросил карандаш.

— Тогда какой же это резерв, если мы его сейчас весь растратим?

— Тот, который выполнил своё назначение.

— Очень удобно рассуждаете. — мрачно сказал Поляков, глядя на колонки цифр.

— Нет, Константин Михайлович. Неудобно. Удобно как раз оставить всё лежать на складе. Тогда никто ни за что не отвечает.

Это я сказал зря, лицо Полякова сразу закаменело.

— Что вы имеете в виду, товарищ Шереметьев⁈

— Извините. Я не вас имел в виду, Константин Михайлович.

— Я понял, кого вы имели в виду, — буркнул он. — Но всё равно, будьте осторожнее.

Он встал, прошёлся по кабинету.

— Решить это один я не могу. И даже Пётр Сергеевич один не решит. Это городской продовольственный резерв. Потребуется решение свыше.

— Поэтому я и пришёл к вам.