Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 58

Очередной снаряд; не особенно громко — теперь я уже умел различать. Но и не так, чтобы совсем уж «за северной окраиной», скорее всего, за Невкой.

Потом ещё раз, и ещё пару; Шарков остановился на крыльце, прислушался.

— Опять начали.

Словно в подтверждение, откуда-то с юго-запада донёсся долгий низкий гул, а секунд через десять взорвалось где-то уже совсем неподалёку, так, что дрогнули стёкла в окнах института.

Я невольно пригнул голову.

— Вот это уже близко.

— Километр, может меньше, — спокойно сказал Василий Иванович. — Вы заметили, Саша, что они лупят всё ближе и ближе?..

Да, я заметил. Снаряды падали в неприятной близи и от Дрожжевого, и от института…

Обстрелы теперь шли каждый день, иногда с перерывами на несколько часов, иногда один словно перетекал в другой. И всякий раз почему-то казалось, что бьют именно туда, куда мы собираемся ехать.

Вчера накрыло фабрику имени Микояна, позавчера снаряд разорвался в одном квартале от института…

Дрожжевой завод почти невозможно было теперь узнать.

Когда мы пришли сюда впервые, огромные корпуса стояли мёртвые и тихие, на воротах висела цепь, а из живых людей имелся один старик-сторож, готовый отбиваться от любых посягательств на вверенное ему имущество.

Теперь ворота были распахнуты настежь.

Во дворе стояли три полуторки, возле стены лежали трубы, швеллер, груда кирпича; через двор волокли на тележке электромотор. Из производственного корпуса доносился металлический грохот.

Над одной из труб поднимался дым.

Наш завод.

Ну, формально не наш.

Но Василий Иванович уже распоряжался здесь с таким видом, словно родился в директорском кабинете на втором этаже, а я, кажется, окончательно забыл, какую должность занимаю официально.

— Василий Иванович! — навстречу нам почти бегом двинулся мастер в заляпанной маслом спецовке. — Я вас с утра ищу! Насос второй опять —

Он не договорил.

Над крышами вдруг возник стремительно нарастающий вой; люди бросились кто куда.

Разрыв ударил так, что воздух толкнул меня в лицо.

Где-то звонко посыпалось стекло.

Несколько секунд было совершенно тихо.

Потом из-за стены донёсся чей-то голос:

— Все целы⁈

— Целы!

— У нас тоже!

Мастер выглянул во двор.

— Через канал, похоже.

Шарков только поморщился.

— Стёкла опять?

— В сушильном два окна.

— Фанерой забейте, — распорядился он и повернулся ко мне:

— Пойдёмте смотреть, куда вы предлагаете поставить свои котлы.

Вот так теперь и жили.

Снаряд — два разбитых окна — забить фанерой — работать дальше.

Мы прошли через основной корпус. Здесь уже всё вовсю работало — в чанах пенилась (но, слава Богу, умеренно!) дрожжевая культура, где-то ровно гудел компрессор, крутились с таким трудом доставленные из Пушкина сепараторы, трудились фильтр-прессы, выдавая плотную дрожжевую массу — её повезут на Микояна, где неугомонная Валя уже налаживала линии обжарки, ибо какие-то жиры там пока ещё оставались.

И всё это было хорошо, но недостаточно. Нам предстояло в нарушение собственных изначальных планов впихнуть сюда и гидролизный участок. Те автоклавы, что прошли футеровку, мы отправили на Васильевский гидролизный — там было проще всего нарастить выход; но несколько особо крупных предстояло поставить здесь.

Гидролизат приходилось тащить сюда с других площадок, то есть в значительной степени перевозить воду по осаждённому городу, воду с несколькими процентами сахара.

— Сюда ставить будем? — спросил Шарков.

Мы остановились в бывшем подготовительном отделении. Здесь когда-то готовили мелассу перед подачей дальше по производству. Остались трубы, коммуникации для воды и пара; в полу имелись трапы. Два старых автоклава стояли у дальней стены.

— Эти не пойдут, — с досадой сказал Шарков.

Да, это было так — они годились лишь для стерилизации сусла, а не для гидролиза при ста пятидесяти градусах и в присутствии серной кислоты.

— Значит, футеровать и их, — вздохнул я.

— Можно попробовать, но я бы на них не рассчитывал. Лучше поставить сюда два нормальных автоклава — Металлический после звонка из обкома несколько зашевелился.

Помещение, конечно, всё равно подходило плохо. Требовался фактически второй этаж, устройства для загрузки сырья и выгрузки негидролизуемых отходов, всё то, что мы на других площадках прошли уже давным-давно.

— Придётся строить трапы и галереи, Василий Иванович.

— И поближе к наружной стене, — добавил Шарков. — Сразу вскрывать, бункер для засыпки опилок ставить…

В общем, после минимальной перестройки работать можно было.

— Два аппарата для начала.

— Три, — сказал я. — Если хватит пара. Может, понадобится второй котёл, на торфяном отоплении. Тогда ещё три добавить сможем.

Мы размечали пол прямо там; где-то опять ухнуло, не слишком близко, так что мы даже не остановились.

— А что с кислотой? — спросил Шарков. — Вы докладывали, Саша, что кислотоупорные насосы в дефиците?

— Точно так, Василий Иванович. Придётся ставить отдельный расходный бак и поднимать повыше, чтобы самотёком шла, пока насос не добудем.

«Если мы его вообще добудем», — подумал я.

Шарков нарисовал мелом на бетоне большой прямоугольник, рядом ещё один.

— Это у нас варка, дальше сборник гидролизата и нейтрализация известняком…

Это была его епархия, мне вмешиваться не требовалось.

Да, полностью отказаться от привозного гидролизата не выйдет, но три больших многокубовых автоклава — «варочных котла» — при непрерывном процессе дадут нам некий запас прочности.

Мы с Василием Ивановием уже направлялись к выходу, когда снаружи что-то ослепительно вспыхнуло, и тут же грянул громоподобный удар.

Меня толкнуло, ударило плечом о стену, основательно заложило уши; сверху сыпалась штукатурка, где-то лопнуло стекло, зазвенело, посыпалось.

— Василий Иванович⁈

— Здесь!

Мы выскочили к воротам; во дворе стояло облако серой пыли.

— Люди⁈

Кто-то уже бежал со стороны мастерских.

— Живы! В стену попало! В наружную!

В наружной стене соседнего корпуса, между двумя окнами первого этажа, зиял рваный пролом. Окон больше не было вовсе; часть кирпичной кладки рухнула внутрь, и сквозь серую пыль виднелись обнажившиеся балки перекрытия.

Сам корпус стоял, во всяком случае, пока.

— Одного кирпичом задело!.. — один из рабочих сидел прямо на земле, держась за голову. К нему уже подбежали.

Я почувствовал, как дрожат руки, не сильно, но дрожат.

Шарков стоял рядом, бледный, весь в кирпичной пыли.

— Может, всё-таки в подвал? — спросил я.

Он посмотрел на выбитую стену, потом на наше помещение, на блокнот в своих руках…

— Пока добежим — следующий прилетит.

И, словно специально для него, где-то далеко снова загрохотало.

Шарков отряхнул рукав.

— Значит, три автоклава.

Я смотрел на пробоину — вот только что сюда прилетел немецкий снаряд, а мы собирались ставить в пятидесяти метрах от неё аппараты высокого давления, разводить серную кислоту и варить древесину.

Нормальный инженер, вероятно, сказал бы, что в таких условиях строительство какого бы то ни было производства невозможно; но нормальных условий больше не существовало.

— Три, — подтвердил я. — И начинаем сегодня. Сегодня разметить и вскрыть пол, Завтра бетонировать опоры.

— Отлично, — кивнул Шарков. — И, боюсь, Александр Иванович, сделать нормальное гидролизное отделение нам тут не дадут. Поэтому поставим три котла, получим первый гидролизат, а там уже будем расширяться — куда сможем, что стоять будет.

До Полякова я добрался чудом.

В Смольном меня сперва вообще не хотели пропускать — вечер, постоянный пропуск мой оказался «не той категории», нужного сотрудника на проходной не оказалось.

Константин Михайлович, к счастью, ещё был на месте.

— Шереметьев? — переспросил он в трубке. — Что у него опять?.. Ладно. Пропустите.