Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 57

Я смотрел на опустевшую свою тарелку и думал, что дрожжи ведь бывают разные.

Некоторые штаммы при избытке углерода и недостатке азота начинали не столько размножаться, сколько запасать жир. Наша Torula для этого годилась плохо — несколько процентов она, конечно, наберёт, но и только. Значит, нужен другой продуцент.

Я полез за блокнотом.

— Господи, — вздохнула мама. — Опять работа. Ну хоть дома-то можно без твоего завода?

— Мам, это ты виновата, ты спросила, на чём их жарить.

— появилась запись с большим вопросительным знаком.

В коллекции профессора Герасимова — дрожжи, плесени, десятки и сотни культур; среди них должен найтись, обязательно должен быть хоть один штамм, что хорошо накапливает жир…

Я захлопнул блокнот — завтра. Завтра я поговорю с Павлом Антоновичем, на сегодня с меня хватит.

— Ну? — потребовала Лиза. — Чего придумал?

— Может быть, — сказал я, — попробуем сделать такие дрожжи, которые сами будут с жиром.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Это как? Дрожжи сами масло делать станут? Как сливочное или как подсолнечное?

— Не совсем такое же, но, в принципе, близкое.

— Погоди, — вмешался отец. — То есть ты хочешь сказать, что из опилок можно получить ещё и жир?

— Если подобрать правильную культуру — то да.

— Ну, — сказал отец после короткой паузы, — тогда я, пожалуй, начинаю понимать, почему ты всё время на этом заводе торчишь.

Глава 24

Утром следующего дня я нашёл Павла Антоновича среди его драгоценных шести ящиков и скольких-то коробок.

Коллекция постепенно превращалась из груды спасённого имущества обратно в коллекцию. На столе стояли штативы, коробки с пробирками, лежали какие-то старые ампулы; рядом расположились сразу три каталога, сам же профессор, вооружившись очками и карандашом, сверял номера.

— Павел Антонович, у меня к вам вопрос.

— Неужели? — не поднимая головы, сказал Герасимов. — А я-то надеялся, Александр Сергеевич, что вы пришли просто пожелать мне доброго утра.

— Доброе утро.

— Благодарю. И вас того же. Теперь спрашивайте.

Я придвинул табурет.

— Павел Антонович, мне нужны дрожжи, которые хорошо накапливают жир.

Карандаш перестал скрипеть, Герасимов поднял голову, взглянул на меня поверх очков.

— Насколько хорошо накапливают?

— Хотя бы процентов двадцать пять-тридцать от сухой массы. Лучше сорок.

Профессор несколько секунд смотрел на меня.

— Это можно, — сказал он. — Endomyces vernalis.

Теперь уже замолчал я.

— Простите?

— Endomyces vernalis. Работы Линднера, времён ещё прошлой германской войны. Этот штамм при недостатке азота накапливает очень значительное количество жира. Немцы пытались даже промышленное производство устраивать. Вы об этом?

Я медленно кивнул — вот тебе и двадцать первый век. Да, позабыл я конкретику, позабыл…

— Примерно.

— «Примерно», — передразнил Герасимов. — Молодой человек, иногда полезно читать даже ту литературу, что кажется устаревший, ибо написана ещё до вашего рождения.

Он отложил карандаш и поднялся.

— Что ж, пойдёмте искать ваши жирные дрожжи. Раз уж вы ради моей коллекции в Пушкин полезли, надо хотя бы выяснить, что именно мы оттуда вывезли.

Какое-то время мы с профессором рылись в его ещё неразобранной части коллекции и я не уставал поражаться, с какими аккуратностью и тщанием всё это было упаковано. И ведь всё доехало — без единого треснувшего стекла!..

— Вот, — Павел Антонович выпрямился, держа в руке несколько пробирок. То, что вам и надо, Александр Сергеевич. — Пробовать начнём с этих. Нарастим, и… А, кстати, какая у вас технологическая схема предполагается?..

Профессор глядел на меня строго и взыскующе, так, что я враз ощутил себя на экзамене; эта черта у Павла Антоновича была, наверное, совершенно неистребимой.

— Хорошо. Допустим, найдём мы вам три культуры, которые действительно накапливают жир. Что дальше?

— Будем испытывать.

— Это я понял. Как именно?

— На гидролизате.

— Александр Сергеевич, — терпеливо сказал профессор, — вы мне сейчас отвечаете примерно так же, как студент на экзамене — «дрожжи выращиваются в питательной среде». Как именно вы намерены заставить их сначала расти, а потом накапливать жир?

— В две стадии, — старательно ответил я. Пусть профессор вновь почувствует себя в аудитории. — Сначала даём им всё, что нужно для размножения. Гидролизат, азот — сернокислый аммоний, фосфор, магний. Воздуха — сколько смогут принять. Нам на этой стадии жир вообще не нужен, нам нужны клетки.

— То есть обычная дрожжерастительная культура.

— Именно, Павел Антонович. А как только нарастим культуру — убираем азот.

— Каким образом? — немедленно спросил профессор. — Уже внесённый из чана ложкой не вычерпать.

Вот за это я его и любил.

— Поэтому я не хочу просто ждать, пока он случайно кончится. В лаборатории проще: нарастили культуру, осадили, жидкость слили, клетки перенесли в свежий гидролизат. Сахаров там много, а усвояемого азота практически нет.

— Промывать будете?

— Для чистого опыта — да, хотя бы один раз. Иначе остаточный аммоний сделает смазанным переход между фазами. На заводе сделаем то же самое, только вместо лабораторной центрифуги — сепаратор. Первый чан работает на массу. Снимаем дрожжи сепаратором и подаём их во второй. А туда уже идёт осветлённый гидролизат без азотной подкормки. Фосфор оставляем, магний тоже. Минеральное питание совсем исключать не надо, ограничиваем именно азот.

— А продувка?

— Продувку мы, наоборот, оставим. Азота от этого дрожжам не прибавится.

— В воздухе четыре пятых азота, Александр Сергеевич.

— Молекулярного. Они его не усваивают. Мне надо убрать аммоний и органический азот из среды, а не азот из воздуха.

Герасимов кивнул.

— Вот теперь правильно. Говорите «азотное питание», а не просто «азот». А то лаборант услышит и ещё решит, что вам чан воздухом продувать запрещено.

— Наоборот, продувку увеличим до максимально возможного без излишка пены. Нам нужен жир, а не спирт. Если одновременно устроить дрожжам ещё и кислородное голодание, получится совсем другой обмен. Пусть углерод есть в избытке, азота для новой клеточной массы нет, зато дыхание продолжается.

— И они перестают делиться.

— Почти. Рост резко падает, а сахар продолжает усваиваться. Вот его-то они и начинают складывать в клетке в виде жира.

— Сколько сахара дадите?

— Не стану сразу наливать полный чан крепкого сусла. Наш гидролизат и без того скверный — фурфурол, кислоты, что ещё туда попало. Лучше доливать понемногу и следить, чтобы сахар не исчезал совсем, но и не накапливался до такой концентрации, чтобы сам начал тормозить культуру.

— А как узнаете, что получилось?

— Сперва под микроскопом. Жировые капли будут видны, можно Суданом-III прокрасить [1]. Потом высушиваем одинаковую навеску и извлекаем жир растворителем. Нам пока не нужна абсолютная точность — надо отсеять культуры, которые дадут пять процентов, от тех, которые дадут двадцать, тридцать или больше.

— А одновременно вы хотите, чтобы Елена Павловна гоняла эти же культуры на вашем отвратительном гидролизате?

— Именно.

— Значит, вам нужен не самый жирный штамм.

— Нет, Павел Антонович, нам нужен самый жирный из тех, что сможет достаточно быстро расти в наших условиях.

Через четверть часа мы с Шарковым уже спускались вниз — пора было ехать на завод. Лена с Павлом Антоновичем остались на нашем микробиологическом хозяйстве — я уже почти не успевал, но некоторые штаммы после химического мутагенеза начали давать вполне приличную прибавку к процентам роста.

Мы вышли на улицу — и почти тут же бухнуло.