Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 56

Мама очень старалась — дома всё должно идти так, словно и нет никакой войны. Я взглянул на неё — и вновь увидел то же самое, что и у отца.

Сильнее обозначились скулы, появились какие-то непривычные складочки возле рта. Она всегда была, как говорится, «нехудой» женщиной — не толстой, но крепкой, чуть дородной, домашней. Теперь любимый её халат висел куда свободнее.

А потом из комнаты вышла Лиза — и вот тут мне стало совсем не по себе.

Нет, на первый взгляд тоже ничего особо страшного — обычная двенадцатилетняя девчонка, чуть похудевшая; но вся её прежняя живость куда-то исчезла. Раньше Лиза или тараторила, или смеялась, или спорила, или просто вертелась юлой, когда почему-то ей не давали говорить; а теперь она подошла молча, шаркая ногами, села за стол, положила руки на колени.

И плечи у неё были опущены. Ссутулилась — а раньше Лиза никогда не сутулилась. Никогда!..

— Лизёнок, ты чего такой?

Она пожала плечами.

— Какой такой? — спросила равнодушно.

— Не знаю, никакая какая-то!..

Раньше она принялась бы яростно протестовать, потому что быть «никакой» она себе никогда быть не позволяла.

— Нормальная, — проговорила она, глядя в стол. — Только есть всё время хочется.

Нет, вот это уже по-настоящему страшно. Не «не по себе», а страшно — и по спине у меня прошёл озноб.

Не потому, что Лиза голодала. Пока ещё нет — во всяком случае, не так, как будут голодать в этом городе через два месяца. Триста граммов хлеба, карточки, какая-то крупа, иногда картошка, ещё что-то мать умудрялась доставать, понемногу расходовались и накопленные летом запасы, очень-очень медленно — мама охраняла их, словно дракон Смауг золото под Одинокой Горой…

Но двенадцатилетний ребёнок уже просыпался голодным, ходил голодным весь день и ложился спать тоже голодным — каждый день, и организм уже начал за это платить.

Я вымыл руки и вернулся на кухню.

На столе стояла кастрюля, мама разлила по тарелкам какую-то жидкую похлёбку — картошка, немного крупы, что-то ещё. Хлеб уже лежал нарезанный отдельными кусками, не ломтями, но порциями.

Я это тоже заметил только сейчас.

Мать подвинула ко мне кусок побольше.

— Это тебе.

— Почему мне больше?

— Потому что ты целый день работаешь.

— Папа тоже работает.

— Мне хватает, — сказал отец, даже не подняв головы.

— А Лизе?

— Саша, ешь, — раздражённо сказала мать. — Не начинай.

Я не стал «начинать», просто сел и некоторое время мы ели молча.

Лиза хлеб не кусала. Отламывала маленькие кусочки, жевала долго, тщательно, будто хотела растянуть его надолго.

И вот тут меня словно обожгло что-то.

Вот оно — ещё не голод, ещё не тот голод, никто не лежит без сил, никто не опухает, никто не падает на улицах.

Отец завтра пойдёт на «Большевик», мама пойдёт стоять в очередях, Лиза отправится дежурить на крышу и будет взбираться и спускаться под длинной нашей лестнице.

Только все уже ели меньше, чем нужно, каждый день, понемногу.

Организм пока ещё это компенсировал, сжигал собственный жир, терял вес, а человек смотрел в зеркало и говорил себе — ничего, война, все похудели.

Я вдруг вспомнил разговор с Поляковым и переданные им слова Попкова, что надо вскрывать накопленные запасы сухих дрожжей.

Да, тысяча тонн сухих дрожжей. Их не тронули. Мол, «чёрный день» ещё не наступил, трогать нельзя, резерв.

Мы для того их и сушили всё лето — пока ещё можно было позволить себе складывать продукцию, а не немедленно отправлять её в котёл. Зимой всё станет хуже, зимой они понадобятся.

Логично — только когда именно начинается это самое «хуже»? В декабре, когда человек уже не в состоянии подняться с кровати? В ноябре, когда появляются отёки?

Или сейчас — когда двенадцатилетняя девочка сидит за столом с опущенными плечами и экономит хлеб, отламывая от него крошечные кусочки?

Чёрт, возможно, Попков был тогда прав — не в том смысле, что запасы надо было вскрывать немедленно, но и держать их до настоящей катастрофы было преступно.

Если человеку уже поставили диагноз «алиментарная дистрофия», значит, мы опоздали.

Наша задача была совсем другой — не допустить этой самой дистрофии.

Я доел похлёбку почти не чувствуя вкуса, а перед глазами стояли эти числа — тысяча тонн, миллион килограммов. Если по пятнадцать граммов в сутки — шестьдесят с лишним миллионов порций. Всему городу этого хватит примерно на месяц. Месяц — это огромный срок. То есть примерно в тот момент, когда мы начнём тратить запас сухих дрожжей, добавлять из в хлеб, текущее производство уже должно будет почти перекрывать расход.

Да, вот как надо — ни в коем случае не ждать ноября, не ждать очередного урезания норм, а самое позднее с пятнадцатого октября начать добавлять в тесто дрожжи из расчёта именно этих пятнадцати грамм на минимальную порцию.

До этого времени хлеб ещё хоть как-то держит людей. После первого октября будет уже двести граммов иждивенцу, четыреста рабочему — этого мало, очень мало.

Но если в этих двухстах граммах ежедневно окажется хотя бы пятнадцать грамм сухих пищевых дрожжей…

Это не спасёт человека от нехватки калорий, но даст белок и витамины, хоть какую-то дополнительную пищевую ценность, в отличие от той же неперевариваемой человеческим организмом гидроцеллюлозы. И самое главное — начнёт поступать до того, как организм начнёт переваривать собственную мышечную ткань.

— Саш, ты чего опять задумался? — спросила мать.

Я очнулся.

— Прости, мам, работа.

— Ты дома хоть о работе не думай.

— Не получается, мам. Уж больно она важная.

Лиза подняла на меня глаза.

— У вас дрожжи получились? Ну, которые есть можно? — спросила она с надеждой.

У меня ёкнуло сердце и защипало в глазах.

— Получились, Лизёнок. Сегодня первый большой чан запустили.

— А их скоро людям давать будут?

— Скоро, — ответил я. — Очень скоро.

— А нам тоже?

Мать резко повернулась к ней:

— Лиза!

— А что?.. — она опять опустила глаза. — Я просто спросила.

И снова принялась отщипывать от хлеба крошечные кусочки.

— Нам тоже, — сказал я твёрдо. — Всем будут давать. И рабочим, и служащим, и иждивенцам, и детям…

— Правда? — с надеждой спросила Лиза. — Честное комсомольское?

— Правда. Честное комсомольское.

— А они вкусные? — вдруг спросила она, и улыбнулась — впервые за вечер.

— Примерно как печёнка жареная, — сказал я. — Не бойся, никто тебя сырые дрожжи есть не заставит.

— Я такая голодная, — вдруг сказала Лиза, — что, наверное, и сырыми бы их съела. Сидела бы у тебя в чане и ела б их, ела, ела…

— Елизавета! — возмутилась мама. — Что ты такое говоришь⁈..

…А что ещё могла говорить полуголодная девочка-подросток?..

Отец с мамой слушали меня тоже очень внимательно.

— Значит, как жареная печёнка, — деловито сказала мама. — А как их готовить надо?

— По-разному, — сказал я. — Прессованные если — то сначала обжаривать, а потом можно и в суп добавлять, можно с кашей.

— А сухие?

— Сухие проще всего в хлеб, прямо в тесто.

— Хм. А обжаривать-то на чём?..

Я открыл рот — и закрыл; вот ведь точно — на чём обжаривать?.. Нет в Ленинграде запаса жиров, никаких. Ни растительного масла, ни сливочного, никакого. Что немногое будет приходить через Ладогу и по Дороге Жизни нужно будет фронту. В самые жуткие месяцы — вторая половина ноября, декабрь, январь — карточки по жирам отовариваться практически не будут. И вообще, даже если перерабатывать все дрожжи на пищевых комбинатах — откуда через месяц в Ленинграде возьмётся столько масла и жира, чтобы жарить десятки, а потом и сотни тонн дрожжей?

Мама, как настоящая хозяйка, сразу попала в точку, а я внезапно понял, что мы опять решили только половину задачи.

Белок, мы всё время думали почти исключительно о белке. Дрожжевая биомасса, аминокислоты, витамины — всё правильно, но человеку нужны ещё и калории, и жир. Особенно жир.