Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 55

В общем, если следующая серия снарядом снова начнёт стягиваться вокруг нас близкими недолётами и перелётами — это уже будет не совпадение.

Глава 23

К вечеру стало ясно, что первый чан мы всё-таки запустили; не «попробовали запустить», не «провели опытный пуск», не «в основном обеспечили работу оборудования» — именно запустили.

Конечно, без приключений не обошлось. Воздуха сперва не хватало, пришлось заново возиться с заслонками на магистрали; один насос дважды останавливался, в теплообменнике обнаружился какой-то совершенно идиотский воздушный мешок, а пена на третьем часу полезла так, словно дрожжи решили выбраться из чана и самостоятельно отправиться осматривать завод.

Но культура росла и это было главным.

К девяти вечера я наконец выгнал из лаборатории Ленку, велел дежурному технику вызвать меня, если температура поползёт вверх, воздух просядет или в пробе появится хоть что-нибудь подозрительное, а сам уселся в конторе над листом бумаги.

Теперь можно было считать.

До сих пор все наши цифры оставались в значительной степени теоретическими. Вот есть завод. Вот есть огромные чаны. Вот шесть линий, каждая заканчивается своей группой сепараторов и фильтр-прессов. Вот воздуходувки, насосы, трубопроводы.

Но только сегодня я впервые видел, как всё это работает на нашем сусле и с нашей культурой.

Я написал:

Потом ниже:

Средний полезный объём я взял не паспортный — паспортный меня интересовал меньше всего — а тот, который действительно можно было удерживать при нормальной аэрации и чтобы пена не лезла наружу, словно в мультике «Маша + каша».

Тогда чан выходил примерно на сто пятьдесят кубов. Шесть линий на четыре чана на сто пятьдесят кубов, это будет… «сумасшедшие деньги!!!», как говорил великий Аркадий Исаакович Райкин.

Три тысячи шестьсот кубических метров рабочей культуры.

Я даже пересчитал ещё раз — просто потому, что цифра получалась слишком большой.

Нет, всё верно; а теперь самое интересное — если снимать хотя бы два килограмма сухой биомассы с кубометра в час — а это было вполне достижимо, если мы окончательно победим воздух, охлаждение и качество гидролизата — то выходило вот что:

3600 на 2 и на 24 будет 172 800 килограммов.

Сто семьдесят три тонны в сутки.

Я не удержался, обвёл число красным карандашом; ведь если получится дотянуться до двух и двух десятых — то на выходе уже сто девяносто тонн в сутки.

А если доберёмся до двух целых и трёх десятых кило с куба в час — то в итоге почти двести тонн сухого продукта.

Я глядел на столбики цифр и как-то даже боялся верить собственным глазам.

Двести тонн. Те самые двести тонн.

Конечно, это всего лишь красивая арифметика, а производство красивую арифметику очень не любит.

Один чан встанет на промывку, на втором потекут сальники, третий придётся санировать. Где-нибудь опять не хватит воздуха, какая-то партия сусла придёт с таким количеством фурфурола и прочей дряни, что культура сядет. Или сепаратор закапризничает, или электричество отключат. Или — самое тяжкое — немец угостит чем-нибудь крупнокалиберным.

Так что двести тонн с одного завода я пока даже в мечтах не собирался обещать.

Но сто сорок — сто пятьдесят…

Вот это уже было похоже на реальность.

Не завтра, разумеется.

Первые несколько суток уйдут на первую линию. Потом, когда нарастим достаточно посевного материала, начнём вводить вторую, третью. Если всё пойдёт хотя бы приблизительно по плану, к началу октября завод должен давать десятки тонн ежедневно. К десятому числу — сотню. К середине месяца — сто сорок, может быть, сто пятьдесят.

А по городу у нас уже работали семьдесят с лишним установок.

Пусть каждая в среднем давала меньше тонны. Пусть половина то и дело останавливалась на ремонт, или ещё по каким-то сугубо бытовым причинам — вместе они всё равно могли дать ещё пятьдесят-шестьдесят тонн.

Я написал на полях:

И впервые позволил себе просто посмотреть на эту цифру — двести тонн, каждый день.

Это уже не добавка к рациону какого-нибудь отдельного завода и не несколько тонн порошка для больниц — это питание для города. Это именно городской масштаб.

Но тут же под цифрами пришлось написать ещё одно слово и подчеркнуть красным — «СУСЛО»

Вот здесь начиналась настоящая проблема — чтобы вырастить двести тонн дрожжей, мало иметь чаны, им нужна питательная среда. Наши нынешние гидролизные установки — большие и малые — вытягивали производство, даже с запасом, но, если Дрожжевой начнёт за неделю пожирать гидролизат десятками и сотнями кубометров в час, всё, что мы построили летом, внезапно станет узким местом.

Изначально мы вообще не собирались разворачивать здесь гидролизное производство. Смысл был как раз в другом — воспользоваться готовым специализированным заводом для выращивания дрожжей, а сусло получать там, где мы уже успели наладить гидролиз.

Теперь становилось ясно, что так оно будет работать только до определённого предела.

Василеостровский гидролизный придётся грузить сильнее. Намного сильнее. Там были и аппараты, и люди, и хотя бы какой-то опыт работы именно с древесиной. Другие крупные площадки — тоже.

Но весь объём оттуда сюда не натаскаешь, особенно зимой, когда окончательно упадёт напряжение в сети и встанет трамвай — а весь сейчас он работал фактически внутригородской железной дорогой, перевозя не только людей, но и грузы.

Значит, часть гидролиза всё-таки придётся ставить здесь — не второй гидролизный завод — на это у нас ни времени, ни оборудования не было.

Но несколько больших аппаратов поставить придётся; новые, если Металлический завод действительно успеет их сделать, старые — если найдём подходящие котлы и сумеем нормально футеровать. Рядом придётся разворачивать нейтрализацию, отделение гипса и осветление.

Минимальный собственный гидролизный цех, который сможет хотя бы снять пиковую нагрузку и не позволит Дрожжевому встать потому, что где-то на другом конце города задержалась цистерна.

Я записал:

К тому же, если мы действительно собирались снабжать этот завод гидролизатом непосредственно здесь, значит, придётся решать уже совсем другую задачу — не только сусло.

Сюда надо будет ежедневно привозить сотни тонн сырья — щепу, опилки и прочие древесные отходы; а отсюда вывозить лигнин и гипс.

То есть Дрожжевой постепенно превращался не просто в завод, где выращивают дрожжи, он превращался в настоящий биохимический комбинат.

Домой я вернулся уже затемно.

В квартире было тихо.В торшере возле дивана горела одна маленькая лампочка — мать теперь за этим следила особенно строго; люстру над столом не включали без крайней нужды.

Из квартиры исчезли запахи еды.

Отец сидел на диване с газетой; я сперва просто кивнул ему, поставил портфель — и вдруг остановился, заметив, насколько он похудел.

Не так, чтобы это бросалось в глаза сразу, никакой ещё болезненного истощения. Просто лицо стало уже, щеки чуть запали, шея словно вытянулась из воротника рубашки. Пиджак сидел свободнее, чем месяц назад. И ремень…

Я задержал взгляд — точно. Новая, только что проколотая дырка.

Отец не заметил. Читал и читал, спасался в мире печатного слова, где всё было не так плохо, как на самом деле, и где ничего не писали об урезании хлебных норм или о том, что отоварить карточки на крупу, сахар или жиры стало почти невозможно. Мать вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Саша? Наконец-то. Я уж думала, опять на заводе ночевать останешься. Иди мой руки, сейчас есть будем…