Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 54

— Позвонил в Экономический отдел и заявил им — пока устно — что это невозможно.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я не вами занимаюсь, я программой занимаюсь.

Это я уже слышал от него раньше — почти теми же словами.

— Я доложил по команде, — продолжил Поляков. — От себя одной бумаги мало. Пусть потом никто не говорит, что Поляков чего-то там решил на свой страх и риск.

Это было более чем разумно.

— Завотделом Алексей Петрович Клеменчук тоже в курсе. Отдел пищевой промышленности обкома даст своё заключение, за его подписью.

Я аж присвистнул.

— Серьёзно.

— А вы чего хотели? Вы теперь, Александр Сергеевич, не частное лицо. Вокруг вас уже бумажное производство разворачивается покрупнее дрожжевого.

— Спасибо. Очень лестно, — искренне ответил я.

— Да что ж тут лестного, — проворчал он, — и ещё я говорил с Петром Сергеевичем.

— С Попковым?

— С ним.

Вот это было уже совсем серьёзно.

— Он сказал, чтобы ему передали копию запроса. Горисполком тоже даст заключение.

— Константин Михайлович, а это не будет выглядеть так, будто мы все дружно спорим с Управлением НКВД?

— А кто спорит? — В голосе Полякова появилось искреннее удивление. — Нас спросили — мы отвечаем. Даём компетентное официальное заключение.

Я улыбнулся — вот уж действительно, официальное заключение. Кто-то в Управлении явно выбрал не тех людей, если и впрямь серьёзно намеревался меня отсюда вывезти. У Пети Шорникова вполне могло оказаться иное мнение…

Я вздохнул. С Ленкой проще не становилось. Вопросов я ей не задавал, она мне тоже, но смотрела она на меня… донельзя странно.

— И что именно вы собираетесь написать?

— То, что есть. Что ваш выезд до окончания пуска головного предприятия, передачи дел подготовленному заместителю и обеспечения устойчивой работы сети установок считаем невозможным.

— Подготовленного заместителя у меня нет.

— Вот и подготовьте, — немедля сказал Поляков. — Обеспечьте рост перспективных кадров. В Ленинград сейчас эвакуировано множество сотрудников, к примеру, Пушкинского сельскохозяйственного института, можно поискать там…

— Быстро не получится, — сказал я. — Кого попало не поставишь, одним указом знания в голову не вложишь…

— А это уже не мой вопрос, — отрезал Поляков. — Ищите, готовьте, вкладывайте знания. Вам виднее, в кого и как. Но — самое главное! — не в ущерб выполнению текущих заданий. Положение с продовольствием осложняется, вы это знаете. Товарищ Попков уже ставил на обкоме вопрос о задействовании созданного вами резерва сухих дрожжей, но пока ещё мы держимся. Решили, что это пойдёт уже на самый чёрный день…

Чёрный день… и он воистину приближался.

— Понимаю вас, Константин Михайлович. Задание — выйти на двести тонн в день — мы помним. Лесорубы б только не подвели с опилками…

— Вот им, лесорубам, похоже, и придётся-таки ваши дрожжи начать выдавать, — вздохнул Поляков в трубке. Понадобятся простые рецепты, как их в пищу употреблять, как готовить…

Разумное предложение.

— Мы сегодня же к вечеру подадим предложения.

— Вот и хорошо. Работайте.

— Работаем, товарищ Поляков. Как я сказал, первый чан запустили…

— Да-да, я помню. Как там дело идёт?

— Пока все живы. И мы, и дрожжи, — постарался я пошутить.

Поляков коротко рассмеялся.

— Постарайтесь сохранить обе категории. До свидания, Александр Сергеевич, — и положил трубку.

— До свидания.

Некоторое время я сидел, молча глядя на аппарат. Интересно получалось — Управление НКВД хотело вывезти меня из Ленинграда как особо ценного специалиста, куда-нибудь в Москву.

Где, наверное, мне стал бы задавать очень подробные вопросы, на которые у меня не было хороших ответов. Так что нет, спасибо, здесь мне нравилось куда больше, даже с немецкими бомбами и снарядами.

Как выяснилось через час, про снаряды я подумал совершенно зря.

Ступин нашёл меня у сепараторов.

— Александр Сергеевич! Мы тут с мужиками покумекали — ну, насчёт маскировки вашей.

Я вспомнил ночной налёт и столб воды над Обводным.

— И что придумали?

— Да чего тут придумывать? Пока большие институты о нас думать будут, нас немец разнесёт, так что нечего тут бока на печке греть, — он развернул на ящике лист бумаги.

— Вот крыша цеха, длинная, прямая, так что сверху сразу видно — промышленность. А если здесь рамы поставить, лёгкие, из рейки, и толь натянуть — будто три разных крыши получится. Тут сетку. Тут старую мешковину. Трубу закроем.

— Трубу чем закроем?

— Каркасом лёгим, чтобы силуэт ломался. Дым, конечно, никуда не денем. Светомаскировка у нас и так, но мужкими пошли щиты дополнительные сколачивать, чтобы уж точно ни лучика.

Я посмотрел ещё раз на эскиз старого мастера — очень неплохо, не профессиональная маскировка, конечно, но зато сделать можно быстро.

— Сколько времени вам нужно, Макар Егорович?

— Если людей дадите — дня два. Только… только материал нужен.

— Какой именно?

Он начал перечислять, я записывал.

На слове «толь» где-то далеко грохнуло и мы оба замолчали. Секунд через пятнадцать пришёл второй удар, уже гораздо ближе.

— Это кажется, уже по нашу душу?

Ответить я не успел — завыла сирена.

— Всем вниз! — крикнул кто-то в цехе.

От третьего разрыва содрогнулся пол под ногами, стекла в окнах разом задребезжали, сверху посыпалась пыль.

— Чёрт!

Мы со Ступиным одновременно пригнулись, где-то за стеной закричали.

— В убежище! — заорал мастер. — Быстро!

Я рванулся было к двери цеха, но почти сразу остановился — чан! Чан с дрожжами!.. Что с ним?…

— Александр Сергеевич! Да куда ж вы⁈..

— Сейчас!

Ещё один удар — и на сей раз совсем рядом.

Звук получился не громче — наоборот, какой-то тяжёлый, короткий, и следом раздался звон разбитого стекла.

Я подбежал к площадке — воздух и температура держались; запущенная система разбиения пены с трудом, но справлялась. Процесс продожался.

Тут Ступин уже схватил меня за рукав.

— Пойдёмте, Александр Сергеевич! Там без вас дрожжи пять минут проживут!

Во дворах через улицу что-то горело, серый дым поднимался над крышами, под ногами валялись куски кирпича, один острый осколок застрял в деревянной створке.

— Хорошо приложило, — присвистнул Ступин.

Следующий снаряд разорвался дальше по Обводному, ближе к гавани.

Уже в убежище меня догнала совершенно лишняя мысль — вчера бомбы, сегодня снаряды…

И совсем близко. И всё ближе. Конечно, можно и дальше, как я вчера, убеждать себя, что немец мог стрелять по массе других целей, что неподалёку, или вообще бить по площадям — здесь завод на заводе заводом погоняет; даже если промахнуться на несколько сот метров — и всё равно куда-нибудь да попадёшь.

Только артиллерия так не работает.

То есть работает, конечно, если задача — просто накрыть район. Но если стреляют по определённой цели, сначала должны понять, куда ложатся снаряды. Первый — недолёт, второй — перелёт, потом поправка, ещё одна. И, если цель в надёжной вилке, можно давать огонь на поражение.

А наши разрывы как раз неприятно походили на такую картину.

Не идеально, не настолько, чтобы можно было уверенно сказать: «пристреливаются по заводу». Но слишком уж последовательно они подбирались ближе.

Я попытался вспомнить интервалы.

Первый — далеко. Второй — заметно ближе. Потом тот, от которого задрожали окна. Потом совсем рядом, осколками по воротам. И следующий опять ушёл дальше, к гавани.

Самолёта-корректировщика над городом я не заметил; но и это тоже ничего не значило. Корректировщик вовсе не обязан был кружить прямо над нашей крышей. Можно было смотреть издалека, с высоты, с аэростата — если хватало обзора.

А можно было уже иметь координаты; и вот эта мысль мне понравилась меньше всего.

Если немцы просто обстреливали один за другим давно нанесённые на все карты заводы — маскировка Ступина имела смысл; а вот если же кто-то уже сказал им, куда именно стрелять, можно было хоть весь завод накрыть брезентом и нарисовать сверху огороды,